Валгааст

Имя Валгааст всплывает там, где имперская канцелярия уже сдалась: в уголовных протоколах с пометкой «не подлежит разглашению», в полевых журналах, где последняя запись обрывается на полуслове, в шепоте смертников, которым внезапно становится смешно. Для одних это покровитель культа, для других — чумное божество, для третьих — просто звук, после которого начинают гаснуть люмены. Говорят, в Скопище Виселицы, на мирах с выжженными небесами, Валгааст — имя настолько обыденное, что его шепчут вместо молитвы; предположительно этот сектор стал его пастбищем. Но если верить архивам, настоящее имя давно потеряло значение: осталась функция. Валгааст — это способ, каким Хаос лепит из людей нежить и из нежити — послушный инструмент.

В городе-улье, что тонет в чумном смраде (в документах — Блекгейст, а в бреду — Меагр), инквизитор Моргравия очнулась после тридцати одного дня беспамятства. Она не помнит ни как оказалась в трущобах, ни откуда у неё шрамы. Единственное, что осталось от того месяца, — красные сны, в которых её тело разбирают на части и собирают заново. Механическая переделка, увиденная во сне, — не метафора и не кошмар, а диагностика: организм Моргравии давно перестал принадлежать только Империуму. Культ Валгааста оставляет на своих жертвах такие отметины, что сами жертвы перестают понимать, кто они. Моргравия пытается восстановить память через ведьму Эмпат, но всякий раз упирается в одно и то же имя.

Пока Моргравия рылась в чужой памяти, город вокруг неё доедала чума. Бледные твари — не люди и не животные, а промежуточный продукт чумы неверия — выходили из стен и падали под клинками культистки смерти по имени Хел. Хел не служит Валгаасту открыто, но работает на той же живой плоти, что и его культ; её парные клинки, красные сны, механические швы — всё это отражения одного и того же болезненного процесса. В баре «Святой Тупичок» Моргравия и её союзники — перегонщица Маклер, патронщик Кристо, спасённая Карина и послушница Селестия — отбивались от бледных тварей, и в этом аду Хел пришла с парными клинками, чтобы устроить кровавую жатву. Чума неверия не просто убивает. Она сначала разрушает веру в то, что человек остаётся человеком, а потом тело с готовностью подтверждает: да, уже не человек. Устойчивость к ней держится лишь на слепой вере в Императора, и потому культ Валгааста — куда более серьёзный враг, чем обычная эпидемия.

Имя работает и на расстоянии. В Пенитенциарном Блоке Альфа исповедник Танатон, человек с опытом выжигания скверны, приговорил к казни убийцу Клайна. Клайн лгал до последнего, но когда Танатон произнёс «Валгааст», в животном ужасе убийцы не осталось ни лжи, ни бравады. Казнь была исполнена, однако наутро исповедник проснулся в крови, с побоями, которых не помнил. Вокруг валялись обрывки кода и циферные помехи — словно сама реальность дала трещину от одного произнесённого имени. Скверна, которую выжигают в других, оставляет ожоги на палаче: такова цена контакта с культом. Валгааст не приходит лично — он ждёт, пока имя откроет дверь.

На фронте у чумы другой почерк. 66-й Валгаастский полк Имперской Гвардии — название, звучащее как приговор, — застрял в окопах, где живые уже не отличались от мёртвых. Медик Бучер, уставший от бойни, совершил то, что счёл божественным чудом: пересадил живое лёгкое мёртвому солдату, и тот открыл глаза. Дальше врачебная этика кончилась. Бучер начал оживлять павших, прятал расчленённые останки санитара Ренхауса в банки, а полк тем временем покрывался плесенью, обращаясь в нежить. Проклятие показало себя с бытовой стороны: не демонические рожи, а грибок на бушлатах, хрип в окопах, приказы, которые уже никто не отдаёт. Валгааст, судя по названию полка, был к этому причастен, хотя его имя в полевых донесениях заменяли словами «враг», «заражение», «проклятие».

Собирая эти обрывки — сны инквизитора, исповедь убийцы, отчёт медика, — получаешь портрет, от которого лучше держаться подальше. Валгааст не принадлежит какому-то одному миру или ордену: его владения — это полузабытые сектора, тюремные блоки, окопы и трущобы. Он — архитектор «чумы неверия», использующей сомнение как входные ворота. Никто не видел его лица, никто не принёс его портрета, но его имя выбито на людях, как тавро. В Скопище Виселицы такие имена приобретают вес: чем меньше о них говорят, тем шире они разрастаются.