Шеагореш

Шеагореш — Великий Арлекин, глава бродячей труппы слуг Смеющегося бога Цегораха. В галактике, где вся память — оружие, а танец — война, он был не просто актёром и убийцей. Он хранил традицию мистерий, в которых боги эльдар умирали и воскресали, переходя от одного исполнителя к другому. Его жизнь текла в ритме чужих лиц: он примерял лики героев и чудовищ, царей и жертв, и каждый раз возвращался к собственному изменчивому облику. Но в ту ночь на крыше покинутого имперского депо его история перестала быть одним из бесчисленных повторений древних сюжетов — она стала новой легендой, рождённой из святотатства, безумия и справедливого возмездия.

Арлекины — особое братство эльдар. После Грехопадения, когда Слаанеш сожрала души и богов павшего народа, лишь Цегорах ускользнул от Неё, спрятавшись в лабиринтах Паутины. Те, кто остался верен ему, стали арлекинами: акробатами, шутами и убийцами, танцующими между мирами. Они не строят империй и не носят тяжёлых доспехов; их доспех — искусство, их щит — насмешка, их оружие — смерть, сплетённая с ритмом. Шеагореш принял на себя высшую ношу: роль Великого Арлекина своей труппы. Это звание не передаётся по наследству — его берут силой и волей, а чаще оно само находит того, кто способен удерживать вместе разрозненные таланты, эго и дарования бродячих лицедеев. Он должен был вести их через Паутину, выбирать представления, распределять роли, наказывать и прощать. Он должен был помнить все древние саги и уметь вплести в них сегодняшнюю боль, чтобы ни одна смерть не пропала даром.

Той ночью его труппа стояла на крыше огромного промышленного сооружения — одного из бесчисленных депо Империума, затерянного в пустыне. Вокруг лежали тела мон-ки: людей, которые по неразумию или жадности коснулись священных масок и заплатили за это жизнью. Двое из них, Круссман и Сабила, всё ещё были в центре ритуала — их тела продолжали циклический танец безумия, пока арлекины не оборвали его. Шеагореш несли стражу над трупами, пока остальные разбирали рассыпанные маски. Для арлекинов маска — не просто предмет. Каждая церемониальная маска воплощает одного из богов или героев исчезнувшего пантеона эльдар. Надев её, арлекин становится живым мифом, и от того, как он движется, смеётся и умирает в этой роли, зависит не только представление, но и сама судьба труппы. Поэтому, когда мон-ки украли маски и, того хуже, надели их, это было осквернением глубже любого кощунства.

Ещё до того, как арлекины явились, на этом месте разыгралась малая человеческая трагедия. Джанн, Круссман и ещё несколько бродяг-мон-ки нашли разбившийся транспорт с контейнерами, полными масок. Они не поняли, что за предметы им достались. Круссман выбрал самую зловещую маску — цвета запёкшейся крови — и надел её. Маска сломала его разум; он начал убивать. Сабила, сама того не желая, оказалась его зеркалом: они кружили в смертельном танце, пока живые. Джанн в ужасе смотрела на это. Она пробралась к крану, где стоял последний запечатанный контейнер, и открыла его. То, что она увидела, парализовало её волю. Потом из теней вышли арлекины. Джанн увидела лицо их предводителя — собственное лицо, искажённое в карикатуру, — и не выдержала. Сорвав маску, чувствуя, как её личность распадается, она в панике бросилась с крыши. Так мон-ки сами позаботились о своём наказании; арлекинам осталось лишь собрать то, что принадлежало их богам, и завершить ритуал.

Шеагореш следил за происходящим с холодным спокойствием существа, видевшего слишком много смертей, чтобы удивляться человеческой глупости. Он не испытывал ненависти к мон-ки; они были для него низшими тварями, роющимися в земле паразитами. Но их прикосновение осквернило великие лики, и это требовало очищения. Когда Джанн упала, арлекины разорвали круг и сомкнулись вокруг Шеагореша, подбирая маски. Каждый из них ощущал, какая роль теперь должна перейти к нему. Церемониальные маски не выбирают случайно: в каждый момент мистерии существует только один исполнитель, способный воплотить тот или иной лик с должной силой. Маска Огня вспыхнула оранжевым мерцанием, когда её обладатель изменил цвета своего датэди. Плачущая Маска окуталась нежным золотисто-зелёным цветом рассвета над садами — так Иша оплакивает своих потерянных детей. Маска Охотника потемнела до оттенков зелёной луны, тотема Курноуса. Маска Героя засверкала золотом и серебром.

Эдреах, один из арлекинов, подхватил Маску Героя с тела Сабилы и с гордостью поднял её. Прежде он танцевал в тени, как водяной дух, идущий по следам Иши. Теперь, когда его сестра Нисшея приняла роль богини урожая, Эдреах стал Эльданешем — величайшим героем смертных эльдар, тем, кто устремился на битву с кроваворуким Кхейном и встретил предсказанную смерть. Некоторые интерпретировали Эльданеша как обречённую жертву или глупца, но Эдреах почитал его как воина, чья отвага была возвеличена тем, как он погиб. Шеагореш, наблюдая за ним, одобрял этот выбор: каждой эпохе нужен свой герой, и лишь тот, кто понимает цену жертвы, способен носить Маску Героя, не сломавшись.

Дэрес'мель спустилась по изогнутому носу воздушных саней. Шеагореш поднялся ей навстречу, приглушив свои цвета в знак уважения. Дэрес'мель была старой душой: на протяжении многих странствий она танцевала по следам Эльданеша, находя новые способы рассказать его историю в каждой мистерии. Она училась этому ремеслу под руководством Итеоммеля, Великого Арлекина её прежней труппы. Итеоммель пал от рук зелёных тварей под лесными шпилями Тоирилла, и Дэрес'мель взяла частицу его имени, чтобы продолжить его историю. Но после той войны её дух омрачился. Выступления стали грубее, в них сквозила непогашенная ярость. Она формально отказалась от Маски Героя и теперь приблизилась к трупу Круссмана, чтобы взять Маску Крови — ощерившееся лицо Каэла Менша Кхейна, Бога с Окровавленными Руками, повелителя убийств. Когда-то ярость Кхейна пронеслась через небеса, погубив Эльданеша и приковав искалеченного Ваула к его наковальне. Теперь Дэрес'мель принимала эту роль, и Шеагореш знал: перемены неизбежны. Новое сердце в изображении Кхейна всегда означает сдвиг в хрупком равновесии труппы.

Итоэлль, Теневой Проводец, не взяла себе маску. Она носила Зеркальную Маску и будет носить её до самой смерти. Эта маска отражает все лица, которые когда-либо носила труппа, и хранит память о каждом исполненном ритуале. Проходя рядом с ней, Шеагореш увидел, что она подобрала Лунную Маску — лицо Лилеат, богини-девы, сновидицы и прорицательницы, чьи символы — белая луна, посох, замкнутый круг и музыка ветра. Лунная Маска выпала из рук последнего из воров-животных. Но Итоэлль не стала надевать её; она лишь держала её, зная, что пока нет достойного исполнителя. Абхораан, игравшая эту роль с тех пор, как много лет назад присоединилась к труппе в драконьих степях, погибла в буре, когда их воздушные сани не смогли обогнать разбушевавшуюся стихию. Шеагорешу предстояло решить, какую форму примет элегия в её память, какое представление почерпнёт труппа из великих мифов, чтобы вплести эту трагедию в живое полотно своих историй. Он не ждал удовольствия от этой задачи. У каждого рассказа есть свои скорбные песни и свои пляски триумфа, и тот рассказ, которым являлась его жизнь, не был исключением.

Когда маски были распределены, настало время последней и самой важной. Арлекины один за другим поднимались на помост и двигались к потерпевшим крушение воздушным саням, готовые по сигналу высвободить их и забрать с собой. Их цвета и лица менялись, отражая те роли, которые каждый ощущал в себе. Шеагореш поднял руку, призывая к тишине. Фигуры застыли, цвета приглушились. Он подошёл к последнему запечатанному отделению, которое никто из мон-ки так и не сумел вскрыть. Его прикосновение раскрыло контейнер, словно цветок. Из глубин груди Шеагореша вырвалась глубокая резонирующая песнь — единственная непрерывная нота. Остальные арлекины подхватили её, и их цвета ярко вспыхнули в салюте, когда он вынул Солнечную Маску — лицо Азуриана, Короля-Феникса, Монарха Небес, учителя шести великих Лордов-Фениксов. Этот лик не принадлежал кому-то одному: он был символом самого света, воли и возрождения эльдарского народа. Шеагореш подержал маску в обеих руках, ощущая её вес, которого на самом деле не было. Пояс включился по велению мысли, и вес его тела исчез. Он шагнул вниз с возвышения, вытянулся и развернулся в падении, держа маску над собой. Он опустился легче перышка на рокритовую поверхность, преклонил одно колено, опустил голову, но с гордо расправленными плечами: одновременно присягая маске на верность и утверждая своё право на владение ей. Затем он остался неподвижен, приглушив свои цвета и лишив лицо выражения.

Оставалась лишь одна маска. Все вокруг преклонили колени. Цвета исчезли, обратившись в чёрный и оттенки серого, лица словно утратили черты. В тишине ночи послышался свист — пронзительный, ледяной звук, от которого каждый арлекин содрогнулся и закрыл глаза. Джетбайк — тускло-серый, как призрачная кость, украшенный лишь чёрной пеленой на хвостовой лопасти — подплыл к труппе. С него спустилась Шейл'эммен. Её лицо было скрыто тенью, как у Итоэлль, но она не сделала ни движения, чтобы убрать покров. Походка её была ровной, мрачное выражение не менялось: она шла с внимательным спокойствием осуждённого, идущего к эшафоту. Солитер — тот, кто танцует в одиночестве, кто не разделяет душу с труппой и чья судьба навсегда связана со Слаанеш. Шейл'эммен взмыла с помощью пояса на платформу и достала Адскую Маску. Это был лик эльдар, образцовый, лишённый пола, с пустыми глазами и ртом. Безликое лицо, способное прикрыть собой любой кошмар. Она приземлилась напротив Шеагореша. Оба шагнули вперёд, затанцевали и закружились вместе, не подавая виду, что признают существование друг друга. Наполовину завершив круг, каждый оказался на месте другого. В один и тот же миг они подняли маски и надели их. Солнечная Маска и Адская Маска, Азуриан и Слаанеш — два лика, которых роющиеся в земле паразиты не испачкали своим прикосновением.

Затем Шейл'эммен исчезла так же стремительно, как появилась: прыжок на джетбайк, разворот, и она растворилась в ночи, а крылья за её спиной пронзительно взвыли во встречном потоке ветра. Шеагореш остался один, но лишь на мгновение. Он подскочил в воздух, запрокинув голову и широко расставив руки. Из Солнечной Маски хлынул свет — прекрасное сияние, разогнавшее тьму. Цвета арлекинов вспыхнули радостью и жизнью. Они начали резвиться и плясать. В тот миг каждое изменчивое голографическое лицо стало Маской Арлекина — ликом Смеющегося бога Цегораха, обманщика, что знает секреты. Все лица были разными, ибо каждый арлекин изображал его по-своему, но едва черты Цегораха проступили на каждом лице, как каждый разразился смехом. Кто-то хохотал грубо, как простак, услышавший неуклюжую шутку; кто-то издавал элегантный смешок принцессы, любующейся проделками своего шута. Был радостный смех облегчения от того, что странник избежал беды, и смех болезненный, набрасывающий плащ веселья на глубочайшее горе. Воздушные сани и джетбайки сорвались с мест, начали виться пересекающимися кругами, и яркие смеющиеся фигуры подскакивали вверх, чтобы ухватить их на лету.

Так труппа Шеагореша покинула башню, оставив за собой тишину и разлагающиеся тела мон-ки. Они уходили в Паутину или в новое странствие, унося с собой маски, потери и свежую память. В последующие годы они будут рассказывать эту историю — одну из великих или одну из малых. Быть может, их танец поведает о Поглотителе, о звериных войнах у великих Врат или о чём-то совсем новом. Историю о бродягах и путешественниках, чьи старые пути распались, вынудив их покинуть безопасную Паутину и сделать быстрый, тайный переход через мир похрустывающих дюн и кровавых безлунных небес. Историю о чудовищной буре, которую не смогли обогнать даже эти легконогие странники. Историю о поиске того, что забрала у них буря, того, что было им дороже, чем черты собственных лиц. Историю об уродливых выскочках-животных, которые коснулись того, чего не должны были даже видеть, — о наказанной дерзости, справедливом воздаянии за кражу, святотатстве, обернувшемся против самого себя. Историю о том, как великие легенды пытаются играть сами себя даже через столь низменные подобия разума. Такова сила легенд. Такова сила масок.

Шеагореш даже не мог представить эту историю, когда покинул свою старую труппу и создал новый набор великих масок, чтобы заложить основу для другой. Но теперь, когда они прожили её, история стала частью их собственной. Они будут рассказывать её, истолковывать по-новому и танцевать для себя и для других все последующие годы. В этом смысле Шеагореш был не просто свидетелем событий; он был их автором, режиссёром и главным исполнителем. Каждый его жест, каждая нота песни, каждый выбор маски определял, какой смысл останется в памяти.

Арлекины всегда находятся на грани гибели. Их души принадлежат Цегораху, но даже он не может полностью защитить их от Слаанеш. Солитер — самая трагическая фигура: он танцует в одиночестве, и его душа обречена, если только в решающий миг Цегорах не выхватит её из пасти богини. Шейл'эммен приняла эту роль добровольно, зная цену. Шеагореш, как Великий Арлекин, должен был уважать её одиночество: они кружили в танце, но ни один не признавал существования другого. Это был закон труппы: Солитер всегда вне ритма, всегда вне братства, всегда на краю. И всё же именно Солитер унёс Адскую Маску, приняв на себя лик Слаанеш. Арлекины не поклоняются Той, что пожирает души; они используют её образ лишь в крайней необходимости, зная, что прикосновение к этому лику опасно даже для бессмертных существ.

Боевое искусство арлекинов — это не просто акробатика. Сальто-пояса позволяют им двигаться с нечеловеческой грацией; сюрикенные катапульты, призматические пушки и галлюциногенные гранатомёты — лишь инструменты. Настоящее оружие — ритм, скорость и абсолютная непредсказуемость. Шеагореш владел всем этим в совершенстве. Но в ту ночь ему не пришлось обнажать оружие: безумие мон-ки сделало его работу за него. Единственным его врагом была грязь осквернения, и он смыл её светом Солнечной Маски.

Шеагореш — фигура трагическая и одновременно смешная, как и всё в культуре арлекинов. Он видел рождение и гибель бесчисленных цивилизаций, но продолжал танцевать. Он нёс в себе память о временах, когда эльдарские боги ходили по звёздам, и знал, что эта память — единственное бессмертие, которое осталось его народу. Каждое представление — это попытка удержать ускользающее, вернуть на миг древний пантеон к жизни. В этом смысле Шеагореш был жрецом, хотя сам смеялся над любыми культами. Его храм — сцена, его молитва — смех, его благословение — смерть, превращённая в искусство.

Труппа, которую он вёл, не имела имени в имперских архивах; для Империума все арлекины были просто ксеносами, заслуживающими уничтожения. Но для эльдарских миров-ковчегов и для тех, кто хоть раз видел их представление, они были вестниками судьбы и хранителями древнейших тайн. Шеагореш не искал славы: Великий Арлекин скорее тень, чем свет. Он останется неизвестным большинству смертных, но его песнь будет звучать в Паутине, пока последний эльдар не споёт последнюю ноту.