Комиссар Бленнер

В официальных донесениях Танитского Первого и Единственного имя комиссара Бленнера всплывает редко. И это, быть может, лучшая характеристика для человека его ремесла. Имперский комиссар обязан быть видимым, как шрам на лице полка: его голос должен резать воздух, его кобура — внушать, его фуражка — читаться как приговор. Бленнер был не таким. Он появился в полку на Балгауте, после долгой и грязной кампании, когда война уже выжгла из Танитского Первого прежнюю самонадеянность и заменила её кислотной усталостью. Комиссар Виктор Харк к тому времени стал слишком специализирован — его талант к карательной работе требовался отдельно, точечно, с прицелом на конкретные очаги разложения. Полку нужен был второй комиссар, который смог бы заполнить серые зоны, куда Харк не дотягивался. И тогда ГАУНТ, как говорят, вспомнил старого друга.

Бленнер был старым другом командира. Эта деталь объясняет многое. Гаунт не любил чужаков, но доверял проверенным лицам, а Бленнер, по всей видимости, был из тех людей, с которыми Гаунт когда-то делил огонь и скуку. Однако если Гаунт был высечен из камня и стали, то Бленнер напоминал восковую фигуру, которую по ошибке одели в форму и выпустили на плац. Элоди Даур, женщина с тонким чутьём на фальшь, увидела его на ярмарке у портного и поймала себя на мысли, что он не выглядит солдатом: слегка толстый, нездоровый, обрюзгший от лёгкой жизни в бездействии. Он выглядел как клерк Администратума, одетый как солдат. Возможно, когда-то он был красив, но годы и дурные привычки состарили его раньше срока. Его шаловливое поведение было слегка неприятным — та самая слащавая обходительность, которая в клубах Балгаута обычно предшествует попытке запустить руку в чужой кошелёк или под юбку. Элоди встречала таких людей дюжинами: привилегированных, сладкоречивых, достаточно обаятельных, чтобы понравиться. Вопрос всегда был один: на что он собирается положить свои руки.

И всё же Бленнер знал своё дело. Комиссар — это не только кнут и пуля; это, если угодно, смазка в механизме полка. Харк смазкой не был: Харк был гаечным ключом, которым затягивают гайки до хруста. А Бленнер умел говорить с людьми. На ярмарке, глядя на глотателя огня, он признался Элоди, что когда-то сам пытался научиться этому трюку, чтобы впечатлить мамзелей. В этой фразе весь Бленнер: он не герой, не фанатик, не аскет. Он человек, который помнит, что война — это ещё и тыл, и снабжение, и умение не сойти с ума. Он сказал ей, что здравое снабжение — самая лучшая защита от превратностей войны. Для комиссара это звучало почти еретически: обычно комиссары говорят о чести, долге и смерти. Бленнер говорил о мундирах, плащах и портных. Он пришёл к портному, потому что ему нужно было влиться. «Долг зовёт нас всех», — улыбнулся он.

С фуражкой у него были особые отношения. Когда он вошёл в спальный трюм, где разместился полковой оркестр, он снял фуражку — и подумал, что всегда снимает напряжение, когда фуражка снята. Этот маленький ритуал выдавал в нём человека, который научился управлять нервами, но не избавился от них. Он мог себе позволить быть добрым, говорил он, и просил отплатить ему позже хорошим поведением. Он изогнул бровь перед толпой музыкантов и получил в ответ смешки. Это был талант: Бленнер умел рассмешить людей, которые три недели спали на трёхъярусных койках в спёртом воздухе, среди инструментов и пота. Он обещал быть справедливым. «Приходите ко мне с честностью, и я всегда выслушаю вас. Благодарите свои счастливые звёзды, что меня не зовут Харк». Шутка про Харка была понятна каждому гвардейцу: Харк был человеком-приговором, а Бленнер — человеком-разговором. И полк, измотанный долгим резервом, нуждался именно в разговоре.

Но у медали всегда есть оборотная сторона. Имперская хроника, сухая и безжалостная, отмечает: Бленнер боролся со страхом и зависимостью. От чего были таблетки — от страха, от бессонницы, от воспоминаний, — сказать трудно. Но человек, который слишком часто снимает фуражку и слишком часто улыбается, обычно прячет что-то под улыбкой. Возможно, он боялся не столько врага, сколько собственной несостоятельности. Он был комиссаром во время великого Крестового похода в Мирах Саббат, где каждый день мог стать последним, и где Призраки Гаунта привыкли платить кровавую цену за чужие ошибки. Бленнер не был создан для такой войны. Он был создан для штабных вечеринок, для комплиментов, для того, чтобы улаживать конфликты и закрывать глаза на то, что не требует крови.

Его отношения с рядовым Кохранном — тёмное пятно в его биографии. Комиссар Бленнер выдал Кохрану пропуск. Зачем — неизвестно. Возможно, пожалел больного солдата. Возможно, не стал проверять, потому что был занят. Но этот пропуск стал ключом к разоблачению. Комиссар Эдур, человек гораздо более жёсткий, чем Бленнер, остановил Кохрана и потребовал показать пропуск. Кохран пропуск «потерял». Эдур сразу почуял неладное: «Я думаю, тебе стоит немного посидеть в карцере, пока я выясняю, почему Комиссар Бленнер пытается защитить тебя». Эдур злился: он видел в Кохране слабость, разлагающую душу полка. Он не знал, что Кохран — перевёртыш, вражеский агент, способный двигаться со сверхчеловеческой скоростью и менять облик. Через несколько минут Эдур был мёртв: Кохран сломал ему шею в инженерном туннеле и сбросил тело в шахту. Бленнер, сам того не желая, прикрыл шпиона. Он думал, что помогает больному гвардейцу, а на самом деле дал врагу инструмент, который в конечном счёте стоил жизни комиссару Эдуру.

В лазарете Бленнер вёл себя более привычно. Он увидел, как санитар Лесп наносит рядовому Бростину татуировку в виде игральной карты «Король Ножей». Бленнер возмутился: такие вещи не положены в лазарете, это нарушение дисциплины, это неподобающее отношение к телам гвардейцев Императора. Но доктор Анна Керт, уставшая от потерь и от самой войны, защитила практику, сославшись на традиции. Татуировки для Призраков Гаунта — это не просто украшение. Это память о мёртвых, это Книга Мёртвых, выбитая на коже. Бленнер, возможно, этого не понимал. Он был человеком из Балгаута, из другого мира, где военная честь измерялась парадами, а не шрамами. Он хотел видеть доктора Дордена, старого наставника полка. Дорден умирал — медленно, мучительно, оставляя в душах тех, кто его любил, зияющую дыру. Бленнер вошёл в кабинет Керт и оказался там, где его обаяние уже не работало. Смерть не покупается комплиментами.

На приёме в честь пополнения Бленнер развлекал гостей. Ему представили майора Петрушкевскую и капитана Жукову — офицеров, переведённых в полк. Бленнер, как всегда, флиртовал. Капитан Жукова была красива, и Бленнер не мог удержаться от замечания, что её вид — «совершенно мощное оружие для нашего арсенала». Он пытался оправдаться: чисто профессиональный интерес, боевой дух, дисциплина, стратегическая формулировка. Петрушкевская смотрела на него без улыбки. Бленнер, чтобы скрыть неловкость, начал коверкать её фамилию: «Пет-труш-кевс-кая… Так правильно, так ведь? Весьма труднопроизносимо. Мы должны подумать, чтобы укоротить это». Он предлагал сократить фамилию майора, чтобы людям было проще. Это была его обычная тактика: сгладить, упростить, сделать удобным. Но Гаунт оборвал его: «Имя Майора Петрушкевской – Петрушкевская. Так её будут называть люди. Они, черт возьми, научатся, как произносить это. Все остальное будет неуважительным». Бленнер стушевался. Он не привык, чтобы его одёргивали так жёстко. Петрушкевская, однако, оказалась более дипломатичной: она сказала, что в разношёрстных отрядах её часто звали Майор Паша, и что это прижилось. Гаунт не одобрял неформальных имён: отсутствие дисциплины в словах ведёт к отсутствию дисциплины в строю. И тут Бленнер допустил вторую ошибку: «Должно быть, поэтому мы называемся Призраками Гаунта», — сказал он. Жукова засмеялась. Гаунту пришлось прикусить губу, чтобы не отвесить Бленнеру пощёчину.

Там же, на приёме, появился капитан Вайлдер, командующий оркестром. Гаунт сделал замечание об оркестре — очевидно, неудачное, потому что Вайлдер агрессивно отреагировал и замахнулся на полковника-комиссара. Это был момент, когда Бленнер проявил себя с лучшей стороны: он перехватил руку Вайлдера, не дал удару состояться и уладил конфликт, провозгласив тост «Ярость Белладона!». Это умение — не дать глупости перерасти в катастрофу — было, пожалуй, главным его талантом. Гаунт попросил оркестр продолжить игру, а Бленнеру шепнул, чтобы тот постарался избавиться от инструментов при транзите. Инструменты мешали, занимали место, были обузой. Бленнер должен был решить эту проблему тихо и без скандала.

Ещё одна грань Бленнера открылась в истории с Вайлдером. Бленнер нашёл капитана в каюте, пьяным до бесчувствия. Офицерская проверка могла уничтожить Вайлдера: пьяный капитан — это позор, трибунал, крах карьеры. Бленнер не доложил. Он убрал следы, обманул других офицеров, отложил проверку и дал Вайлдеру шанс прийти в себя. Это было безусловно нарушением всех уставов. Комиссар обязан карать, а не покрывать. Но Бленнер, видимо, считал, что иногда лучший способ поддержать дисциплину — не ломать человека, который уже сломлен. Война в Мирах Саббат была достаточно жестока, чтобы выбивать из людей остатки человечности. Бленнер, при всей своей нелепости, ещё хранил эту человечность. Возможно, именно поэтому Гаунт терпел его там, где Харк уже давно вынес бы обвинительный приговор.

Когда фрегат «Высочество Сир Армадюк» совершил прыжок к Пределу Спасения, Бленнер был на борту. Корабль нёс полк к гигантскому полю обломков, под которым скрывался древний завод. Варп-переход прошёл с тяжёлым грохотом сирен: «Вражеская территория, боевая готовность». Бленнер, как и все, сжимал в кармане таблетки. Приграничье Римворлда встретило их ледяным светом чужих звёзд. На борту «Армадюка» в это же время орудовал перевёртыш Пол Кохран, уже убивший комиссара Эдура. Кохран принял облик инженера и проник к полю Геллера. Он мог уничтожить корабль, но вместо этого решил передать данные о миссии врагу. Он знал, что Бленнер когда-то дал ему пропуск. Быть может, он усмехался, глядя, как этот глупый комиссар помогает врагу, сам того не ведая.

Бленнер пытался найти своё место в суматохе. Он навестил музыкантов в шестом спальном трюме, где женщины и мужчины оркестра ютились среди ящиков и инструментов. Капельмейстер Еролемев, сержант-майор, был удивлён его появлением: «Не видел вас там, сэр!» — рявкнул он, вытягиваясь. Бленнер жестом остановил его: «Пожалуйста, не надо. Это не официальная проверка. Я просто пришел поприветствовать вас, убедиться, чтобы вы расположились». Он умел говорить с нижними чинами не как с винтиками. Ри Пердэй пожаловалась, что слишком мало места для инструментов. Бленнер посмотрел на трёхъярусные койки, на «лес из распростёртых тел», на спёртый воздух и признал, что помещение — свалка. Но он не стал обещать невозможного. Он лишь сказал, что может позволить себе быть добрым, и попросил отплатить хорошим поведением.

С доктором Керт у Бленнера сложились особые отношения. Она стояла на краю пропасти — Дорден, её наставник и друг, умирал, а полк должен был продолжать жить без него. Керт сказала Бленнеру, что ничто и никто не длится вечно, что она ждала слишком долго и теперь поняла: этого никогда не произойдёт. Бленнер молча кивнул и похлопал её по плечу. Она спросила, из тех ли он людей, с которыми приятно выпивать. «Моя репутация опережает меня», — ответил он. Она попросила сакры. Он предупредил: «Я должен вас предупредить, я думаю, что это будет честно. После рюмки или двух, я, иногда, забываюсь, Доктор Керт». Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Анна». В этом обмене было больше доверия, чем в иных баталиях. Бленнер, который весь день изображал лёгкость, здесь снял маску. Он знал, что он не герой. Он знал, что под его мундиром — мягкое тело, под таблетками — дрожь, под фуражкой — пот. Но он оставался с людьми, когда им было страшно. И за это ему прощали многое.

Вскоре флот вышел к Пределу Спасения. Четыре демонических корабля Хаоса — «Оминатор», «Горхэд», «Некростар Антиверсал» и «Тормаггедон Монструм Рекс» — атаковали Имперскую эскадру. «Армадюк» чудом выжил, прикрывшись подбитым фрегатом «Бенедикамус Домино». Бленнер, вероятно, провёл эти часы в молитве, в укрытии, в попытках унять собственный ужас. Он не был солдатом первой линии, но он был частью полка, а полк шёл на абордаж. Призраки Гаунта и космические десантники — Сар Аф из Белых Шрамов, Идвайн из Серебряной Гвардии, Холофернэс из Железных Змей — пробивались внутрь крепости, где их ждали Сыны Сека и ксено-рептилии локсатли. Бленнер не был в первых рядах. Его работа была здесь, среди отставших, среди раненых, среди тех, кто сходил с ума от напряжения.

После Предела Спасения жизнь Бленнера сделала очередной виток. В хрониках «Магистра войны» упоминается, что он был задержан агентом Сиркл вместе с Крийд. Точные обстоятельства этого задержания остаются туманными: то ли он оказался не в то время в не том месте, то ли его попытка спасти репутацию после столкновения с Сиркл провалилась. Сиркл — убийца с изменяемым лицом, работающая на инквизитора Райма. Её лицо было одинаковым у всех подручных Райма; она умела появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Для Бленнера, который всю жизнь полагался на обаяние и умение договариваться, встреча с Сиркл стала катастрофой. Её нельзя было очаровать, нельзя было обмануть, нельзя было попросить подождать. Она могла быть где угодно и кем угодно. И в тот день, когда «Высочество Сир Армадюк» оказался захвачен силами В'хедуака, когда экипаж резали в темноте, а машинное отделение превратилось в бойню, Сиркл взяла Бленнера под стражу. Возможно, он слишком долго притворялся, что контролирует ситуацию.

Такова судьба комиссара, которого история почти не запомнила. Он не погиб героически, не произнёс пламенной речи, не предотвратил катастрофу. Он выдал пропуск врагу, он покрывал пьяного капитана, он флиртовал с женщинами-офицерами, он глотал таблетки и снимал фуражку, чтобы успокоиться. И всё же в этом нелепом человеке было то, что отличает Имперскую Гвардию от бездушной машины: умение оставаться человеком среди боли и крови. Бленнер был плохим символом дисциплины, но хорошим знаком того, что даже в 41-м тысячелетии комиссар может быть не только палачом, но и утешителем. Вечная ирония: полк, который называли Призраками Гаунта, принял в свои ряды человека, который сам был призраком — призраком прежней, мирной жизни, которую война стёрла без следа.

Если бы кто-то спросил Бленнера, как он дожил до этих дней, он, вероятно, пожал бы плечами и перевёл разговор на снабжение. Ибо здравое снабжение, как он любил говорить, — самая лучшая защита от превратностей войны. Возможно, под этим он имел в виду не только мундиры и пайки, но и те маленькие человеческие подачки, которые позволяют солдату продержаться ещё один день: чужую улыбку, обещание выпить сакры, шутку про Харка. Бленнер раздавал эти подачки не потому, что был добр — потому что сам в них нуждался. И в этом, если угодно, его трагедия и его незаметное величие.