Иланна Павелька

В архивах Орикана, где я храню тени погибших цивилизаций, имя «Иланна Павелька» стоит особняком. Оно не выбито на триумфальной арке и не выцарапано на гильзе лазгана. Оно — как царапина от гвоздя на переборке грузового отсека: кто-то оставил, кто-то заметил, а потом переборку заменили, и царапина исчезла. Так и Павелька: она не упоминается в донесениях Робаута Сюркуфа, не значится в списках героев, но её присутствие ощущается в каждом узле ноосферы, в каждом бинарном коде, в каждой машине, которую она касается. Я пересмотрел всё, что досталось мне от той экспедиции: списки экипажа «Сперанцы», рапорты о потерях на Катен Вениа, записи о бегстве с Экснихлио. Имя «Павелька» встречается в обрывках ноосферных диалогов, в репликах Котова, в усмешках Сюркуфа, в предупреждениях Силквуд. И этого достаточно, чтобы восстановить портрет.

Кто она? Магос Адептус Механикус, женщина, чьё лицо собрано из светло-кремовой искусственной кожи и аугметических улучшений. Вместо глаз — щёлкающая оптика, из-под красного капюшона доносится химическое дыхание. Она говорит рублеными фразами, часто в форме «Заявление:», «Пояснение:», «Разъяснение:», словно её речевые центры до сих пор подчиняются старым протоколам сервитора. Механодендриты, похожие на клубок змей, поднимаются над плечами, когда она погружается в ноосферу. Она не просто техножрец: она — техножрец, перешагнувший границы дозволенного, и её аура несёт символы осуждения. Что это за символы? В Адептус Механикус подобные метки ставят на тех, кто хотя бы раз прикоснулся к запретным знаниям или использовал технологии, объявленные ересью. Носитель таких символов — фигура полуизгой, которую терпят ради её полезности, но не доверяют. Иланна Павелька доказала свою полезность не раз.

Она попала на борт «Ренарда» не по найму и не по распределению. Её связал с кораблём вольного торговца Робаута Сюркуфа не контракт, а долг жизни. Сама она объясняет это с той пугающей прямотой, на которую способны лишь те, кто давно перестал играть в социальные игры: «Я путешествую с Робаутом, потому что он спас мне жизнь. Потому что я должна ему больше, чем смогу когда-либо вернуть». Для техножреца, воспитанного в доктрине Механикус, долг — это не абстракция, а точная величина, которую можно измерить, взвесить и погасить. Но этот долг, судя по всему, не погасить ничем. Робаут Сюркуф — потомственный вольный торговец, капитан трёхкилометрового корабля класса «Неустрашимый», человек, который любит свои суда так, как иные любят детей. Он спас её — и с тех пор она следует за ним, готовая в любой момент расплатиться. Даже когда ей предлагают остаться на «Ренарде», она идёт в опасную высадку, потому что может быть полезной.

В экспедиции архимагоса Лекселя Котова Павелька оказалась потому, что «Ренард» присоединился к флоту, собранному у Джоуры. Формально она не была подчинена Котову, но как член экипажа судна, участвующего в экспедиции, попала под его юрисдикцию. Котов, древний техножрец, обладал правом знать всё о тех, кто служил под его началом. Когда они встретились в ноосфере, он прочитал в её ауре те самые символы осуждения. Он мог бы вытащить из неё все тайны — для архимагоса это была привилегия и почти обязанность, — но ни время, ни место не подходили для допроса. Котов оставил этот вопрос до лучших времён, а Павелька, в свою очередь, не стала вторгаться в его сокровенные мысли. В мире Механикус такое взаимное невмешательство — редкий акт вежливости. Присутствие Павельки внутри машины слегка уменьшилось, когда Котов перешёл какую-то невидимую черту, — она отстранилась, и он задумался, не нарушил ли он этикет. Затем её внимание вернулось к текущим вопросам.

Во время работы с транслятором на Экснихлио кодовые последовательности активации оказались опутаны нелинейными блокировками, которые невозможно было взломать стандартными средствами. Котов, признавая своё поражение, сказал: «Нет никакой возможности преодолеть их без прерывателей криптос класса». И тогда Павелька призналась, что есть один способ, но для этого Котову нужно отключиться от центра. Когда он попытался возразить, она рявкнула: «Просто сделайте это!» — и оборвала его связь с машиной. Раздался взрыв статики, искры вырвались из загрузочных разъёмов, а в ноосфере раздался неистовый вой обманутых духов-машин. Котова вышвырнуло из соединения, он покачнулся и опустился на колени. Резкий шип боли пронзил его затылок. Павельку отбросило от панели управления, за механодендритами протянулись потрескивающие дуги молний. Сюркуф подбежал и поймал её за мантию, когда она врезалась в перила. Котов сморгнул потоки искажённого бинарного кода, изливавшиеся водопадом перед его зрением, подобно цифровым слезам. Вкус желчи и горький электрический привкус заполнили его рот. Обратный поток инфотока — вещь, которую не пожелаешь и врагу. Архимагос был так близок к тому, чтобы его вырвало, насколько только мог быть близок адепт Механикус. Он знал только об одной вещи, которая могла вызвать такое отвращение благословенных машин: скрапкод. «Скрапкод? — прошипел Котов. — Вы храните скрапкод? Неудивительно, что вы носите символы осуждения! Спаси нас Омниссия от тех, кто балуется теневыми искусствами! Вы не лучше, чем Телок!» Но Павелька, всё ещё опираясь на Сюркуфа, возразила: «Это — не скрапкод. Это — гексаматический дизассемблерный язык, который я создала для разрыва связи между машиной и её движущим духом». Она изобрела его сама, для того чтобы разбирать машины на составные части, не повреждая их. Большинство техножрецов сочло бы такое вмешательство святотатством, а сам язык — проклятием. Котов, справившись с гневом и болью, услышал, как машины внизу заработали под грохот вращавшихся шестерёнок. Вентиляционные механизмы начали поворачиваться, втягивая колоссальные объёмы загрязнённой атмосферы. Башня активирована. «Отправляйте сообщение», — произнёс Танна. Котов кивнул и начал пересылать по воксу инфопоток Таркису Блейлоку на «Сперанцу». Павелька доказала, что даже запретные знания могут служить Империуму, если применять их вовремя.

Этот эпизод — ключ к её характеру. Павелька не руководствуется догмой. Она руководствуется необходимостью. Когда ортодоксальный путь ведёт в тупик, она сворачивает на тропу, по которой Механикус ходить запрещает, — и возвращается с победой. Котов, при всей своей древней мудрости, не может позволить себе такую гибкость. Он — столп ортодоксии, она — тень, скользящая по краю. Возможно, именно поэтому они дополняют друг друга.

Перед высадкой на планету за пределами Млечного Пути — мир, не подчинённый Империуму, куда, скорее всего, до появления флота Телока тысячелетиями не ступала нога человека — Павелька вновь продемонстрировала свою нестандартность. Пока Адара Сиаваш, молодой наёмник с ножом-бабочкой, убирал оружие в ящик, она залила аварийные кислородные баллоны, встроенные в дверь. Извивающийся механодендрит поднялся над её плечом и открыл ящичек, прежде чем вторая сочленённая бронзовая конечность с вращающимися кронциркулями убрала злосчастный нож. «Да ладно, — произнёс Адара. — А там-то он кому может повредить?» Павелька ответила с педантичной иронией: «Разъяснение: статистически вероятно, что ты достанешь и возьмёшь его с собой, как только покинешь корпус этого судна». Робаут заметил, что даже сквозь искусственную кожу и оптику в ней промелькнуло развлечение. Она процитировала технопровидца Силквуд: «Ты уже привлекался и не заслуживаешь доверия». Когда Адара спросил, не нужен ли ей скафандр, она покачала головой: «Я изменила протоколы фильтрации лёгких, чтобы исключить токсичные элементы атмосферы, а сейчас изменяю биохимию, для нейтрализации негативных эффектов враждебных воздействий. В моём теле мало органической массы, которой требуется кислород, и я могу сохранить достаточный запас внутри механических частей». Это не бравада — для неё атмосфера планеты была лишь задачей по адаптации, а не угрозой. Она — живой пример того, как далеко может зайти техножрец, стремящийся к союзу с машиной, и как мало человеческого остаётся в таком союзе. И всё же, когда Робаут спросил, не лучше ли ей остаться на «Ренарде», она ответила: «Я изменила схему катушки маяка бедствия „Томиоки“. Я могу следовать её телеметрии лучше, чем кто-либо другой. Кроме того, если сани сломаются, то вам потребуюсь я, чтобы починить их». Она выбрала риск, а не безопасность.

На мостике «Ренарда» Павелька занимала пост в передней арке, отделанной сталью. Перед ней водопадом лились голографические потоки бинарных данных, и она управляла ими при помощи покачивающихся механодендритов, которые поднимались над плечами, подобно клубку змей. Когда «Сперанца» прислала инструкцию для стыковки, именно Павелька сообщила: «Мы получим место у причала через сто минут». Эмиль Надер, первый помощник, спросил о допуске ошибки. Павелька ответила: «Пояснение: никакой. Когитаторы „Сперанцы“ относятся к первому поколению марсианских логических машин, они не допускают ошибок». Эмиль, как испандорец, попытался пошутить, и из-под красного капюшона Павельки вырвался тихий выдох химического дыхания — то ли вздох, то ли смешок. Робаут скрыл улыбку: Эмиль не упускал шанс поддеть непогрешимость Механикус, а Павелька, в свою очередь, умела держать удар.

Робаут и Павелька — отдельная глава. Робаут, вольный торговец, не верит в слепую преданность марсианской догме. Он знает, что корабли обладают душой, и душу эту нужно любить. Павелька, напротив, утверждала, что в сердце корабля живёт частичка Омниссии, — и это должно было успокоить любого капитана. Но Робаут не соглашался с рабской преданностью Иланны догме. Тем не менее именно она оказалась единственным членом экипажа, который не возражал против опасной затеи присоединиться к исследовательскому флоту Котова. Более того, у неё едва не закружилась голова от перспективы вновь работать с коллегами, жрецами Механикус. Возможно, головокружение не совсем правильное слово, но она высказала спокойное одобрение, которое было ближе к волнению, чем всё, что когда-либо Робаут видел у жреца Марса. Для неё экспедиция — не просто долг перед Робаутом, но и возможность вернуться в родную стихию: к когитаторам, ноосфере, машинам.

На Экснихлио, когда тиндалосы — древние хищные ксеносущности, известные как «гончие ада», — напали на поезд, Павелька, уже ослепшая, почувствовала их приближение. Слепота для неё не была помехой: она воспринимала мир через ноосферу, через вибрации машин, через те потоки данных, которые недоступны обычным глазам. Она предложила использовать код Кортесвайна — древний приём, разрывающий связь с демоническими сущностями. Этот код был создан для борьбы с демонами, но Павелька поняла, что он может ранить и тиндалосов. Котов протестовал, считая такое знание ересью, но Танна, сержант Чёрных Храмовников, человек, привыкший смотреть в лицо тьме, согласился с ней. Это ещё одно доказательство того, что Павелька умеет находить нестандартные решения в ситуациях, когда догма бессильна. Код Кортесвайна — не для машин, а для демонов; в арсенале Механикус такое знание объявлено вне закона. Но когда на кону стоят жизни, Павелька готова нарушить любой запрет.

Её отношение к людям — отдельная тема. Павелька, несмотря на аугметику, не утратила способности чувствовать. Она говорит Котову: «Не важно сколько в нас аугметики, не важно насколько мы приблизились к союзу с машиной – мы всё ещё люди. Иногда стоит напоминать себе об этом». Это заявление звучит почти как ересь в устах жреца Марса, но в нём — суть её характера. Она не стремится стать машиной полностью; она использует машины, но помнит о человеческом начале. Именно поэтому у неё мало друзей в ордене — и её это не смущает. Котов замечает, что, возможно, именно поэтому она предпочитает компанию вольного торговца. Павелька поправляет: она путешествует с Робаутом не из предпочтения, а из долга. Но, возможно, в этом долге есть и нечто большее — уважение к человеку, который однажды спас ей жизнь.

Символы осуждения, которые она носит, — не столько клеймо еретика, сколько знак того, что она переступила черту, за которую Механикус заходить запрещает, и вернулась. Для ортодоксов она опасна. Для тех, кто сражается рядом с ней, она бесценна. Котов, ворча и проклиная её методы, в глубине души знает, что без неё экспедиция не добралась бы до Дыхания Богов. И когда он впервые почувствовал её виноватое колебание в ноосфере, он понял: она готова пожертвовать собой, если это потребуется.

Что случилось с Иланной Павелькой после Экснихлио? Архивы умалчивают. Возможно, она шагнула в портал паутины, открытый Бьеланной Фаэрэлль. Возможно, осталась на умирающем мире-кузнице, сражаясь до конца. Возможно, вернулась на «Ренард» и продолжает служить Робауту, ожидая дня, когда долг будет выплачен. Орикан не знает. Но он знает, что такие, как Павелька, не исчезают бесследно. Они оставляют след в ноосфере, в памяти машин, в обрывках бинарного кода. И если эта хроника сохранит её имя для потомков, значит, она существовала не зря. Пусть её деяния неизвестны, но само звучание имени — уже факт. Имя было, и оно дошло до нас, пусть даже без полной истории.

Я, Орикан, записываю её в свой архив. Магос Иланна Павелька. Должница Робаута Сюркуфа. Носительница символов осуждения. Изобретательница гексаматического дизассемблерного языка. Женщина, которая помнила, что даже у машин есть душа, а у людей — право на ошибку. Пусть будущие читатели знают: не все герои известны, но те, кто остаётся в тени, часто держат свет.