Бельтейн

Бельтейн — имя негромкое. В великих хрониках войны за Миры Саббат оно стоит в тени громких имён — Гаунт, Джан, Маколл, Криид, — и для большинства историков Империума это всего лишь одна из девяноста тысяч строк в реестре личного состава. Но война, которую вёл Бельтейн, не была войной титанов и епископских облачений. Это была война окопов, обстрелов и бесконечной мокрой земли, где каждый день одинаков, а смерть приходит не с именем, а с воем снаряда. Он был солдатом Имперской Гвардии, частью Танитского Первого и Единственного — полка, который уже не существовал к началу кампании, но не имел права перестать существовать.

Имя «Бельтейн» звучит по-танитски? Или по-вервунски? Хроники не сохранили однозначного ответа. После гибели Танита полк пополняли выжившими из Вервунхива, из улья, пережившего ад «Некрополиса». Тона Криид, тоже не танитка по рождению, стала сержантом и получила под начало отделение, в котором были и старые танитцы, и новые «скребберы». Бельтейн, судя по всему, происходил из этой смеси. Он был молчалив, исполнителен и понятлив; такие солдаты остаются живыми чуть дольше других, потому что не высовываются, не спорят с сержантом и вовремя чистят оружие. Однако хроника не говорит, как именно он попал в Танитский Первый. Можно предположить, что он — уроженец Вервунхива, один из тех, кого после падения улья зачислили в Гвардию без особых церемоний. Можно предположить и то, что он был свидетелем крушения Танита. Обе версии правдоподобны, но обе не подтверждены. Важнее другое: он сражался там, где пахло глиной и испражнениями, а не ладаном.

На момент одной из самых затяжных фаз кампании за Миры Саббат Танитский Первый оказался на Экс Кардинале. Макарот — Верховный военачальник, принявший эстафету после смерти Слайдо, — пробивал брешь в обороне врага, но Гвардия увязала. Экс Кардинале был не тем миром, где решается судьба сектора. Это был мир-крепость, испещрённый траншеями, бетонными дотами и полевыми укреплениями, оставшимися с прошлых войн. Здесь не было манёвра, не было танковых прорывов, не было воздуха для героизма. Бои велись за метры искореженной земли, за полуразрушенные блиндажи, за узлы связи, которые уже трижды переходили из рук в руки. Пенфоркская линия — так назывался оборонительный рубеж, на котором держали оборону гвардейцы, — была не отмечена в учебниках стратегии. Она была отмечена только на картах штаба, в заявках на боеприпасы и в списках потерь.

Траншея, которую занимало отделение сержанта Криид, напоминала раскопанное кладбище. И это не метафора. Солдаты, оборонявшие этот участок до них, не были похоронены — их просто оставили в грязи, и тела успели высохнуть до состояния мумий. Криид приказывала закапывать их, но земля на Экс Кардинале была плотной и мёртвой, как бетон. Каждый шанцевый выброс доставался дорогой ценой: в обветренной глине попадались кости, ржавые гильзы, обрывки формы, осколки снарядов. Бельтейн вместе с остальными бойцами латал брустверы, укладывал мешки, укреплял блиндажи. Работа была монотонной, грязной и смертельно опасной: вражеские дальнобойные орудия били по тылам, и каждый второй снаряд оказывался пристрелянным. Позиции простреливались, блиндажи обваливались, и обвал мог похоронить отделение так же легко, как вражеская атака.

Отделением командовала Тона Криид. Она не была кадровым офицером; до того как стать гвардейцем, она жила в улье, знала, что такое голод и крыши, и уже успела похоронить слишком многих. Криид старалась удерживать людей в узде, но война на Экс Кардинале сводила с ума быстрее, чем дисциплина успевала выстроить защиту. В её отделении служил Куу — наглый, дерзкий малый, который вечно лез вперёд и имел язык длиннее, чем шанцевый инструмент. Куу не уважал окопную мудрость, порой отвечал сержанту слишком дерзко, но в бою оказывался первым на бруствере. Рядом с ним был Коли — парень, которого война уже сломала, но он всё ещё продолжал двигаться. Коли смотрел на мир с той страшной усталостью, когда человек живёт, но уже не ждёт ничего. Бельтейн находился где-то между ними — не такой яркий, как Куу, не такой выжженный, как Коли. Именно такие, как он, удерживали линию от распада: когда Куу ввязывался в перебранку, Бельтейн молча поправлял насыпь; когда Коли замирал и смотрел в одну точку, Бельтейн без слов подавал ему патроны или сменял в секторе обстрела. Он не был героем, но героизм в этой мясорубке не был нужен. Нужна была способность не сойти с ума.

Ночью фронт оживал. Под покровом темноты вражеские патрули и штурмовые группы пытались просочиться через Пенфоркскую линию. Им противостояли разведчики под командованием Маколла — того самого полумифического скаута Танитского Первого, о котором ходили легенды. Маколл водил своих людей через нейтральную полосу, вырезал дозоры, устраивал засады, возвращался с языкастыми пленными, а иногда не возвращался вовсе. Бельтейн, скорее всего, не ходил в эти рейды; он оставался в окопе, сжимая лазган в обледеневших руках, и вглядывался в темноту. Ночные штурмы были отрывистыми: вспышки выстрелов, крики, скрежет металла, потом тишина. Утром поднималась вонь от разорванных тел и свежего тротила. Таких ночей было много, и каждая оставляла в душе небольшую трещину.

В то же время где-то в тылу Гаунт, колонел-комиссар, воевал с бюрократией. Кампания за Миры Саббат велась не только лазганами, но и бумагами, печатями, бланками, штабными записками и приказами, которые устаревали раньше, чем успевали дойти до полков. Гаунт пытался «выжать смысл» из этого бюрократического ада — получить снаряжение, боеприпасы, ротацию, информацию. В то время как его разведчики отбивали ночные штурмы, а Криид сшивала Пенфоркскую линию обрывками проволоки и человеческого терпения, штабные офицеры играли в свою войну: переводили стрелки, переписывали списки, требовали отчётов. Для таких солдат, как Бельтейн, это было почти оскорблением: он мог умереть от шальной пули, в то время как кто-то не там поставил подпись.

Война на Экс Кардинале была не про героику. Она была про грязь, обвалы, дальнобойные орудия врага и бесконечное ожидание. Ожидание — самое страшное оружие противника. Оно действует медленнее, чем снаряд, но разрушает надёжнее. Люди начинали говорить сами с собой, смотрели на одни и те же пятна на стенках блиндажа, теряли счёт дням. Бельтейн, по-видимому, принадлежал к той породе, которая выживает в окопах за счёт рутины. Он чистил лазган, менял батареи, проверял подсумки, перекладывал мешки с песком. Каждый раз, когда он возвращался с поста, он клал оружие так, чтобы можно было взяться за него вслепую. Это была маленькая война против хаоса — внутреннего и внешнего.

Среди местных реликвий на Экс Кардинале была часовня Святого Благодатного Света. Там жила слепая провидица Элинор Закер — бывшая Сестра Битвы из ордена Пресвятой Девы-Мученицы. Она сохранила веру и, возможно, нечто большее: дар видеть то, что недоступно зрячим. Часовня стала местом паломничества для солдат, ищущих утешения. Бельтейн, если верить общим отчётам, не был религиозным фанатиком; в окопах веры мало. Однако какой-то долг или случай могли привести его к часовне. Элинор была частью мира, в котором бродили слухи о чудесах, о мучениках и о том, что даже в этой войне Император иногда протягивает руку. Танитский Первый нёс охрану тыловых объектов, и часовня с её провидицей неизбежно становилась точкой на маршрутах. Возможно, Бельтейн видел слепую женщину, когда нёс караул, и в юдоли смрада и глины она казалась напоминанием о том, что Империум борется за свет, даже когда свет почти не различим.

Бельтейн был «маленьким» человеком в большом механизме войны. У него не было ни титулов, ни реликвий, ни собственного боевого мифа. О таких говорят «рядовой», «один из», «стрелок». Но именно такие удерживали фронт. Они не решали стратегических задач, не вели полки, не подписывали приказы. Они вгрызались в землю, вжимались в грязь при каждом разрыве, ждали сигнала атаки и шли вперёд, когда приказ всё-таки приходил. Если бы сто таких, как Бельтейн, не выдержали, Пенфоркская линия рассыпалась бы, и Экс Кардинале пал бы, и войскам Макарота пришлось бы платить кровью за каждый километр, который они уже считали пройденным. Летописи предпочитают не списывать на их счёт победы Империума. Но это не означает, что побед без них было бы больше.

Что стало с Бельтейном после Экс Кардинале? Хроника не сообщает. Он мог погибнуть в очередной атаке, мог получить ранение и попасть в лазарет, мог выжить и пройти до конца кампании. Известны судьбы лишь тех, кто оставил след в повествовании: Гаунт, Криид, Маколл, Элинор. Бельтейн остался в тенях, как и должен оставаться солдат-пехотинец, если его война не запомнилась никому, кроме тех, кто стоял рядом. Это, пожалуй, самая честная хроника войны: она не приукрашивает, не возносит, не спасает своих героев от забвения. Она лишь фиксирует, что такие люди существовали, что их звали Бельтейны, Крииды, Куу, Коли, что они держали линию и что без них огромная война Империума могла закончиться совсем иначе.

Армия, в которой служил Бельтейн, рождалась в катастрофе. Танит был миром тихих лесов, рек и старых погребальных курганов. Когда Хаос обрушился на планету, уцелели лишь те, кто успел выйти на орбиту с полком, который позже назовут Первым и Единственным. Это имя стало проклятием и гордостью: каждый солдат нёс в себе смерть целого мира. Вервунхив после битвы за Некрополис влил в полк новую кровь — жителей сгоревших ульев, бойцов ополчения, сирот и уголовников. Бельтейн, если он был вервунцем, нёс в себе память уже о втором уничтоженном доме. В таких полках нет места случайным людям: те, кто не выдерживал груза памяти, сходил с ума или погибал. Бельтейн выживал, потому что умел не думать о прошлом, а только о ближайшем секторе обстрела и о том, чтобы завтра утром быть там, где приказано.

В окопах Экс Кардинале было много суеверий. Солдаты носили амулеты, стреляные гильзы, лоскутки штандартов, засохшие веточки с родины. Танитцы пришивали к воротнику чёрные ленты — знак скорби по миру. Вервунцы вешали на шею заводские бирки сбитых сборочных линий. Бельтейн, скорее всего, носил что-то своё, но хроника не сохранила ни его счастливой монеты, ни молитвы. Он был слишком обычен для того, чтобы летописцы запоминали его безделушки, и слишком жив для того, чтобы о его амулетах рассказывали как о реликвии павшего. В этом тоже есть своя правда: большинство гвардейцев Империума живут и умирают без свидетелей, и их талисманы уходят в землю вместе с ними.

Враг на Экс Кардинале не имел лица. Артиллерия, ночные рейды, пулемётные очереди из темноты — всё это казалось делом безличной машины смерти. Но за этой машиной стояли люди, служившие Хаосу, и их упорство было таким же ожесточённым, как у обороняющихся. Война превратилась в состязание на истощение: кто дольше выдержит грязь, холод, вонь и бессонницу. Бельтейн не знал, как называлась планета врага и кем был генерал, отдававший приказы. Для него враг был там, где ложились снаряды, где вспыхивали ночные перестрелки, где утром находили трупы с перерезанными глотками. Такая война уничтожает не только тела, но и представление о том, что война имеет смысл. Удержать линию, не отступить, дожить до рассвета — вот та маленькая правда, за которую цеплялись бойцы отделения Криид.

Кампания за Миры Саббат была попыткой вернуть потерянный сектор Империума. За неё платили миллионами жизней, и Бельтейн был одной из монет в этой плате. Но «верное серебро» — не только металл для монет. Это ещё и метафора верности: солдат, который стоит в окопе до конца, отдаёт Империуму свою самую ценную валюту — время жизни. Верное серебро не блестит, оно тускнеет, покрывается грязью, ржавеет на морозе, но не ломается. Бельтейн был таким серебром: незаметным, твёрдым, готовым к расходу. И если кто-то спросит, почему Империум до сих пор стоит, ответ не в титанах и не в святых, а в том, что по всей галактике в окопах сидят такие, как Бельтейн, и держат линию. Об этом не пишут в высоких хрониках, но это так.