Экхарт

Экхарт — имя, которое имперские архивариусы записали в раздел «предатели», не потрудившись уточнить, как именно оно пишется. В «Отряде Искупления» Роба Сандерса он — капитан вольскианских гвардейцев. Больше о нём не сказано почти ничего, и это лучшая характеристика для мятежника: из мелких солнечных пятен в делах Империума не складываются даже тени. Таких людей берут в армию, учат держать строй, кормят, одевают, дают звание — а потом они решают, что могут отнять корабль. Экхарт попытался. Империум спокойно объяснил ему разницу между «попытался» и «смог».

Вольскианские гвардейцы. Слово звучит почти как «вольные», и в этом каламбуре хватило бы злой иронии на целую проповедь. Вольския, если судить по названию, — один из тех миров, что не дотянули до славы Кадии, но оказались достаточно плотно заселены, чтобы стать военной провинцией. Империум не спрашивает у таких миров, хотят ли они рожать солдат; он просто принимает рекрутов. Вольскианские полки — это не Адептус Астартес, у них нет грозных знамён и героических саг. Их удел — стоянки на забытых планетах, боевые вылеты с имперских кораблей, муштра, приказы и смерть под чужими солнцами. Капитан Экхарт стоял над ними, как и положено капитану Имперской Гвардии, — одинаково далёкий и от генеральских амбиций, и от солдатских забот. Возможно, именно это и подтолкнуло его к бунту.

Авианосец «Избавление» — не планета, не крепость, но это тоже Империум в миниатюре. Корабль несёт на себе сотни, а то и тысячи членов экипажа, палубы для истребителей, арсеналы, трюмы, канализации, коридоры и молитвенные залы. В открытом космосе такое судно — самодостаточный мир, все жители которого подчиняются военной дисциплине. Когда внутри него вспыхивает мятеж, он превращается в стальную мышеловку: не сбежишь, не позовёшь на помощь, каждую палубу придётся отвоёвывать вручную. Экхарт, должно быть, это понимал. Задолго до того, как Мортенсен начал штурм, капитан уже контролировал сердце корабля — мостик, арсеналы, заложников. У него было всё для успеха: корабль, экипаж, оружие, безвыходность ситуации. Не хватало только одного: противника нельзя было остановить.

Как именно вольскианцы подняли мятеж, хроники не уточняют. Скорее всего, началось всё с приказа, который отдал Экхарт; с удара в спинной мозг корабельной страже или с отравы в системе вентиляции. Имперские разбирательства описывают итог, а не процесс: заложники, заблокированные палубы, мятеж, разорванный связной канал. Отряд Искупления был послан на «Избавление», чтобы выкурить предателя. Название отряда — ирония, которую может оценить только хрономант, видевший падение тысяч кораблей: искупление предназначалось тем, кто уже был готов продать душу за глоток власти. Экхарт, вероятно, считал себя не грешником, а мстителем. Империум редко позволяет подданным выбирать, за кого мстить.

Майор Зейн Мортенсен родился на Гоморре, огромном мире-улье, который в один день перестал существовать. На его планете погибли миллиарды; он уцелел, но его плоть, как будто в наказание за выживание, перестала передавать ему боль. Врачи Механикуса пожимали плечами, священники видели в этом знак, а майор просто продолжал служить. Человек, не чувствующий боли, опасен для врага и для самого себя. Такой человек способен идти через трюмы, залитые отходами, через гнёзда мутантов, через засады, не останавливаясь, не крича, не отступая. Канонисса Сантонакс считала это ересью. Но именно такой человек был нужен «Избавлению».

Отряд Мортенсена вооружили лишь пистолетами. В тесных коридорах корабля болт и дробовик решают больше, чем пушка; тяжёлое вооружение стоило бы в этом лабиринте дороже жизней. Отряд пошёл на капитанский мостик через самое грязное место на корабле — канализации, сквозь нечистоты и мутантов. На нижних палубах авианосца всегда живут те, кого не вносят в списки: мутанты, скрывающиеся от службы, проклятые, беглые, родившиеся в трюмах. Экхарт мог открыть двери их клеток — и мутанты хлынули в отсеки, смывая имперскую чистоту. Это тоже оружие: не ты умираешь за предателя, а предатель использует твою боль. Отряд Мортенсена прошёл через это, стреляя, режа и снова стреляя. Для Экхарта мутанты были лишь расходным материалом. Для Мортенсена — препятствием. Для Империума — лишним свидетельством того, что капитан забыл своё место.

Пока Мортенсен вёл отряд через нечистоты, в игре участвовали другие фигуры. Канонисса Сантонакс, женщина, чья вера измерялась не молитвами, а подозрениями, распорядилась внедрить к Мортенсену кадета-комиссара. Кулик Криг был молод, но обладал тем, что в комиссариате называют «чуткостью к ереси». Ему предстояло следить, не является ли нечувствительность майора к боли меткой Варпа, не предал ли он Империум в глубине души. Криг видел, как Мортенсен пробивается через тела, как убивает, как не щадит себя. Но увидел ли он ересь? Ответ на этот вопрос остался в тени. Криг вышел из схватки раненым, но верным долгу и всё ещё ищущим истину. Он хотел понять, почему человек, потерявший всё, продолжает не чувствовать боли — и не является ли эта неуязвимость проклятием, а не благословением.

Финал наступил там, где Экхарт считал себя хозяином. Коридоры, баррикады, преданные гвардейцы — всё это замедлило отряд, но не остановило. Мортенсен нёс с собой не правосудие, а опыт разрушенной планеты. Когда он добрался до капитана, Экхарт, возможно, предлагал условия, торг, объяснения. Всё это бесполезно: майор пришёл не судить, а исполнять. Он убил Экхарта, а затем отрубил ему голову. Этот жест может показаться варварским, но у Империума другой язык для таких случаев: голова мятежника на шипе — доктрина. Имперская юстиция предпочитает наглядность. Массовые казни Мортенсен отменил: он не собирался пачкать «Избавление» кровью сотен, когда достаточно крови одного капитана. Добив комиссара Фоско — человека, который, вероятно, хотел расстрелять всех бунтовщиков, — Мортенсен закрыл вопрос о «чистке». Для Империума это стало неожиданностью: милосердие со стороны майора, чьё сердце стало холоднее когитатора.

Голова Экхарта отделилась от тела, и мятеж закончился. Заложники освобождены, авианосец вернулся под контроль лоялистов. Вольскианский полк перестал существовать — либо был расформирован, либо отправлен в штрафные части, где предатели искупают вину под огнём. Сам Экхарт не удостоился места в мартирологах. Империум не молится за тех, кто поднял руку на корабль и экипаж. Его имя сохранилось только потому, что происшествие на «Избавлении» попало в записи и стало своего рода притчей о том, как быстро офицер Имперской Гвардии может превратиться из винтика в сорванную гайку.

Попробуем восстановить облик Экхарта. Он был военным профессионалом: капитаном. Это звание не даётся за красивые глаза; за ним стоят годы службы, стрельбы, индоктринации. Вольскианцы носили, вероятно, стандартную форму Имперской Гвардии, с амулетами и знаками различия, но эти детали потеряны для нас. Внешность его неизвестна; хроника не описывает ни волос, ни шрамов. Он остался безымянным значком на чужой карте операции. Но это не значит, что он был безличен. Экхарт имел волю: он смог собрать вокруг себя достаточно недовольных, чтобы захватить целый авианосец. Он имел стратегическое мышление: выбрал изолированный корабль, сделал заложников живым щитом. Он имел дисциплину: иначе не удержал бы солдат от немедленной резни. Всё это делает его не случайным безумцем, а вполне конкретным врагом. Империум легко справляется с безумцами. Офицер, осознанно решивший стать предателем, — другое дело.

Стоит ли связывать мятеж Экхарта с Хаосом? Хроники не называют ни имени Варп-сущности, ни знамён, ни культа. Это важно: не всякое восстание рождается из поклонения Тёмным Богам. Иногда достаточно обычной человеческой гордыни, страха, обиды. Империум, впрочем, не делает различий: капитан, поднявший бунт, приравнивается к еретику, даже если его знамя — простое недовольство. Для Экхарта отсутствие явной демонической печати хуже: его предательство нельзя списать на безумие, ниспосланное Варпом. Значит, он сделал выбор. Сознательный, трезвый, офицерский выбор. Империум такое не прощает.

Ключом к падению Экхарта стало то, как Мортенсен использовал своё тело. В каждой схватке он рассчитывал, что удар, от которого должен был взвыть любой смертный, лишь толкает его вперёд. Мутанты старались сбить его с ног; он поднимался. Мятежники стреляли в упор; он не чувствовал, но шёл. Когда Экхарт увидел эту машину в человеческом обличье, времени на перестроение уже не осталось. Возможно, он ожидал, что его жертва будет корчиться. Вместо этого Мортенсен корчил других.

Гоморра была одним из миров-ульев, которые перемалывали человеческие жизни так же безжалостно, как корабль перемалывает уголь. Её уничтожение не стало для Империума катастрофой — таких планет тысячи, и счёт им ведётся в потерянных мирах, а не в потерянных жизнях. Но для Мортенсена гибель родного мира стала гранью, после которой боль перестала иметь значение. Хирурги говорили, что это психосоматика; священники — что это благословение Трона; Сантонакс — что это невозможно без вмешательства Варпа. Экхарт встретил человека, которому нечего терять, кроме головы предателя. Против такой решимости не помогают ни заложники, ни мутанты, ни баррикады.

Авианосец «Избавление» — словно мир со своей аристократией: офицеры флота, гвардейские командиры, комиссары, техножрецы, сервиторы, экипаж. Экхарт был лишь частью этой вертикали. Капитан гвардейцев обычно подчиняется флотскому командованию, и это унижение могло грызть его. Возможно, мятеж начался из спора о старшинстве. Возможно, вольскианцев гноили в трюмах, экономили на пайках, отправляли на верную смерть. Хроника молчит о причинах, но Империум известен умением создавать недовольных из верных слуг.

Название «Избавление» многозначительно. Корабль был спасён от падения; его экипаж избавлен от смерти; отряд Мортенсена получил искупление. Экхарт не получил ничего, кроме могилы — или того, что от него осталось. Возможно, его тело выбросили в открытый космос, как это делают с предателями на флоте. Возможно, голова до сих пор хранится в каком-нибудь освящённом сосуде, напоминая матросам о цене измены. Имперская традиция не брезгует такими реликвиями: ей нужны напоминания.

Комиссар Фоско — ещё одна тёмная фигура. Возможно, он пытался остановить мятеж; возможно, примкнул к нему; возможно, Мортенсен убил его из-за спора о наказании. В итоге он лежит рядом с Экхартом, и это делает историю ещё более ироничной: не всякий, кто носит звание комиссара, умирает за Империум; некоторые умирают по указу верного майора.

Кулик Криг остался живым свидетелем этой экзекуции. Раненый, он пошёл за Мортенсеном не с пистолетом, а с вопросом. Истинная ересь не в нечувствительности к боли, а в неспособности увидеть правду? Или наоборот? Криг хотел узнать, почему майор не падает, почему его плоть не кричит. Возможно, он боялся, что и сам станет таким. Империум перемалывает всех; одни превращаются в мучеников, другие — в убийц, третьи — в таких, как Криг, — в искателей, которые никогда не получат ответа.

Для архивариуса Империума Экхарт — статистическая единица в деле о мятеже. Для Орикана, видевшего слишком много таких птиц, он — диагноз. В любом полку, на любом корабле есть сотни офицеров, которым кажется, что всё решается их волей. Пока приказы исполняются, они — герои. Стоит им оступиться, и их имена попадают в такие архивы, где рядом со словом «капитан» стоит слово «покойный». Экхарту повезло, что его голову снёс Мортенсен, а не пуля из табельного пистолета: обезглавливание — наглядная, почти драматическая смерть. Такие смерти запоминаются. Именно поэтому Империум до сих пор любит отрубать головы.