Дженна Шарбен

В хрониках Империума немало имён, выжженных на скрижалях правосудия калёным железом, но не все они принадлежат палачам. Дженна Шарбен — судья Адептус Арбитрес, хрупкий на первый взгляд инструмент Закона, поставленный между бездной ксеносного вторжения и рвением фанатиков, готовых превратить правосудие в мясницкую бойню. Её история разворачивается на одном из миров, которым угрожала Империя Тау, — мир, где вокс-каналы захлёбывались докладами о прорванных рубежах, где полковник Лоик распределял резервы боеприпасов и воду, а капитан Уриил Вентрис из Ультрамаринов вёл подсчёт ошибок противника. Дженна была частью этого механизма обороны, но её война шла не только против синекожих пришельцев. Её война шла против тех, кто считал себя выше Закона.

Адептус Арбитрес — древняя организация, рождённая задолго до Ереси Хоруса. Её судьи и силовики следят за тем, чтобы гражданин Империума повиновался правосудию даже там, где нет слышно голоса Императора. Они носят тяжёлые доспехи, вооружены шоковыми булавами и болтерами, но главное их оружие — не металл, а убеждённость в том, что Закон Империума — единственная стена, отделяющая человечество от варпа и ксеносного хаоса. Дженна Шарбен впитала эту веру с молоком матери: для неё правосудие было не просто работой, а основой мироздания. Она верила, что даже в войне, даже перед лицом уничтожения, нужно помнить, кто ты есть и чему служишь. Золотой орёл на стене камеры, символ неумолимости Империума, был для неё не иконой, а напоминанием о присяге.

Когда на мир обрушилась третья фаза экспансии Тау, Дженне пришлось работать бок о бок с военными. Она видела, как капитан Уриил Вентрис из ордена Ультрамаринов принимал решения на грани тактической логики, как полковник Лоик загодя размещал запасы воды и боеприпасов за линией обороны, чтобы его солдаты не падали от жажды в разгар перестрелки. Дженна уважала их за хладнокровие. Но её собственная роль была иной: следить за порядком в тылу, выявлять ересь и предательство, судить тех, кто подрывает оборону изнутри. Именно на её плечи легло расследование дел, связанных с бывшим губернатором Миколой Шонаи.

Микола Шонаи когда-то правила этим миром твёрдой рукой. Дженна восхищалась её умом и решимостью, видела в ней образец имперского правителя. Но когда началось вторжение тау, Микола допустила роковую ошибку: доверилась собственным советникам, которые, как выяснилось, вели двойную игру. Её обвинили в измене и ереси. Сознавшись при аресте в том, что её недальновидность открыла врагу дорогу к ключевым узлам обороны, Микола была брошена в камеру Стеклянного дома. Дженна знала: преступления губернатора заслуживают смерти. Но смерть должна была быть назначена судейской коллегией, вынесшей приговор на основании свидетельств, а не кулаками безумца, мнящего себя орудием Императора.

Кулла — проповедник лаврентийцев — прибыл на мир вместе с волной религиозного рвения, что всегда сопутствует катастрофам. Он сколотил вокруг себя группу фанатиков, запугал половину офицерского состава и принялся «очищать» Империум от скверны. Его методы были просты: пытки, кровь, запугивание. Когда он увидел Миколу Шонаи, то решил, что именно ему предназначено исполнить приговор. Дженна не остановила его. Она стояла рядом, когда силовики волокли Миколу из камеры, видела босые изувеченные ноги, оставляющие блестящие кровавые следы на влажном полу, видела тело женщины, превращённое в сплошное месиво. Тайны, оставшиеся в мозгу Миколы, последовали за ней в могилу. Дженна чувствовала свинцовую тяжесть в желудке: часть ответственности за эту смерть лежала на ней. Она позволила этому случиться.

Гнев на Куллу разгорался в ней, но страшнее была ненависть к себе за соучастие. Она видела его в дверях камеры — раздетого по пояс, смывающего пот водой из помятого медного кувшина, с лицом, несущим печать блаженства и покоя. Борода и кулаки были перемазаны запёкшейся кровью. Когда Дженна ворвалась с криком «Ты убил её! Ты забил её до смерти!», Кулла лишь улыбнулся и заявил, что варп навсегда поглотит грязную душонку еретика. «Возрадуйся, судья Шарбен, — сказал он, — ибо в Империуме стало одним еретиком меньше». Для него это был триумф. Дженна спросила, узнал ли он хоть что-то полезное, что поможет отразить натиск тау. Кулла признался, что не узнал ничего, кроме того, в чём Микола созналась при аресте, но «такая порочность обеспечила ей долгую мучительную смерть». Жаль, что она не была ещё более долгой и мучительной, — добавил он, ожидая реакции.

Дженна сдержалась. Она сказала, что Микола заслужила смерть, но смерть согласно имперскому правосудию: виновной должна была объявить судейская коллегия и казнить — специально назначенные властями лица. Кулла напомнил ей, что Император наделил его властью, и спросил: «Есть ли власть выше?» Затем он протолкнулся мимо неё и покинул камеру. Дженна осталась наедине с кровавой лужей, села на корточки и стала выводить пальцами спирали в ещё тёплой крови. Она думала: заслужила ли Микола такой смерти — быть зверски забитой безумцем, который сомнительно претендует на прямую связь с Императором? Имперский закон был суров и безжалостен, но не без причины: без такого контроля человечество стало бы лёгкой добычей мириад существ и опасностей, поджидающих со всех сторон. Но закон должен быть ещё и справедливым. Кровь на пальцах опровергала эту веру. Проповедник сокрушил основу её представлений о мире. Хуже всего было то, что она ему позволила.

Дженна подняла руку, растирая между пальцами липкую кровь, затем посмотрела на бронзового орла на дальней стене камеры. Считалось, что он напоминает приговорённым, от чего они отреклись и кто смотрит на них с осуждением. Орёл напомнил Дженне, кому и чему она служила. Кулла заявлял, что работает по распоряжению верховной власти, но и Дженна — тоже? Она встала, решительно развернулась и вышла из камеры. В сердце рос колючий кристалл гнева. Из футляра за плечом она извлекла электрошоковую булаву и зашагала по тёмным коридорам Стеклянного дома на звук грохочущего голоса Куллы.

Он находился в секторе, занятом пленными тау. Дженна вошла в просторное помещение, где одиннадцать унылых пришельцев были заперты в камерах размером два на три метра, освещаемых днём и ночью. Пожитки пленных хранились в кордегардии напротив камер, как и бесчисленные орудия пыток. Куллу Дион облачал в изумрудную ризу, а Аполлония принесла из кордегардии ножи, пилы, клещи, инструменты для нанесения ран и прижигания. Всё было разложено на длинном металлическом подносе на прикреплённом к полу хирургическом столе. Эвисцератор Куллы был прислонён к столу, словно любимая прогулочная трость. Третий силовик, чьё лицо скрывал зеркальный визор, держал одного из пленных. Остатки срезанных белых волос подсказали Дженне, что это женщина по имени Ла'тиен, первая пленница, приведённая в Стеклянный дом. Руки тау были связаны спереди, и было видно, что её дерзость и ненависть не угасли даже после пыток.

В углу помещения стоял предоставленный Ультрамаринами сервитор ксенолексикона — неподвижный свидетель происходящего, чьи органы чувств и голосовой модулятор превратились в инструмент перевода. Кулла вздохнул, когда Дженна вошла: «Если ты пришла не за тем, чтобы помочь обрушить гнев Императора на этих жалких скотов, тебе здесь не место. Уходи, женщина». Дженна ответила спокойно: «Я здесь, чтобы остановить тебя, Кулла». Он рассмеялся: «Остановить меня? С чего бы? Это грязные ксеносы. Ты же не можешь сказать, что считаешь их достойными милосердия?» — «Верно, не считаю, — сказала Дженна, — но вы нарушили Закон Империума тем, что сделали с Миколой Шонаи, и я здесь, чтобы свершилась справедливость». Кулла осклабился: «Справедливость? Бессмысленное понятие перед лицом врагов нашего вида. Что знает о справедливости ксенос или еретик? Оставь свои мелочные понятия для детей и простаков, Шарбен. Я имею дело с грубой реальностью, и у меня работа». — «Больше нет», — заявила Дженна и встала между проповедником и камерами. Она приказала Диону и Аполлонии отойти от прелата.

Оба бойца колебались, разрываясь между преданностью своему командиру и недавно впитанными страхом и почтением перед Куллой. Дженна почувствовала, что сцена затягивается, и поднесла палец к кнопке булавы. Часть её ужасалась нападению на проповедника Империума с оружием в руках, но та часть её, что сделала судьёй в Адептус Арбитрес, знала: это верное направление действий. Дион и Аполлония не пошевелились. Губы Куллы изогнула усмешка: «А я говорил тебе, что это я здесь командую». Тогда Дженна нажала на кнопку и обрушила булаву на лицо Куллы. Проповедник лаврентийцев обмяк от неожиданного удара, она решилась нанести второй, — но удара не последовало: боец Дион сбил её с ног, так что она перестала дышать.

Они покатились по полу. Дион схватил Дженну за запястье, пытаясь выбить булаву. Она увернулась и ударила его коленом в пах. Дион выдохнул сквозь зубы, но не выпустил её, прижимая всем весом к полу. «Какого хрена ты делаешь! — заорала на него Дженна. — Я твой командир!» Дион не ответил, он лишь ударил её лбом в нос — хрустнул хрящ, рот наполнился кровью, перед глазами разорвались яркие вспышки. Он попытался повторить удар, но она вывернулась, и он ударился головой об пол. Силовик взвыл, и Дженна высвободила левую руку. Сцена оборвалась на этом — но для хроники достаточно.

Что случилось дальше, известно лишь стенам Стеклянного дома и варпу, который пожирает память смертных. Но мы знаем главное: Дженна Шарбен сделала выбор. Она отказалась стоять в стороне, когда правосудие превращают в инструмент фанатизма. Она поняла, что закон Империума — это не догма и не дубина, а тонкое равновесие между необходимостью и милосердием, и что даже в самой чёрной дыре войны нельзя забывать, ради чего существуют суды. Её история — не о победе, а о цене верности себе. Она заплатила сломанным носом, вероятно, потерей доверия некоторых союзников, но сохранила то, что важнее любой награды, — собственную честь.

Ориан записал эту хронику не для того, чтобы превознести бунта или осудить проповедника. Он записал её для тех, кто заблудился в лабиринтах веры и власти. Дженна Шарбен — маленькая фигура на фоне великих войн 41-го тысячелетия, но именно такие личности, стоящие между догматом и человечностью, в конечном счёте определяют, выживет ли Империум или превратится в чудовище, худшее, чем ксеносы. Помните её имя, когда вам предложат выбрать между буквой закона и его духом.