Гуннхильда

Гуннхильда из северных племён Фенриса — одна из тех безымянных теней, что формируют судьбы живых, не дожив до собственного эпоса. В архивах Империума она не значится ни в каких списках, ни в летописях Космических Волков, ни в поминальных скрижалях Асахейма. Но именно такие, как она, выковывают клинок, которым потом легендарные герои рубят врагов Императора. Она — голос метели, памяти и долга, призрак, вплетённый в самую ткань истории Лукаса Лживого Языка, одного из самых необычных воинов ордена Космических Волков. Без Гуннхильды не было бы того Лукаса, которого знают и ненавидят демоны, без её смерти он не прошёл бы испытание Моркаи, не стал бы Небесным Воином и не научился бы смеяться в лицо собственной гибели.

Фенрис — мир смерти, где сама земля рождает лишь крепких духом и жестоких телом. Северные племена живут в постоянной борьбе с холодом, голодом, морскими чудовищами и друг с другом. В таких условиях женщины не прячутся за мужскими спинами: они рожают в снежных хижинах, охотятся вместе с мужчинами, умирают в метелях и, если повезёт, провожают сыновей в Асахейм, откуда те возвращаются уже не людьми, а Небесными Воинами. Гуннхильда была плотью от плоти этой культуры. Её лицо, красное от холода и загрубевшее от ветра, говорило о сотнях пройденных лиг; широко распахнутые глаза выдавали страх, но не тот животный ужас, что ломает хребет, а тот, что заставляет сжимать зубы и идти дальше. Лукас, сам себе признававшийся в страхе, видел её решимость и черпал в ней силы, хотя никогда бы в этом не признался.

История, в которой Гуннхильда оставила след, началась с обычной для Фенриса беды: бесов блик, существо-перевертыш, повелевающее светом, учуяло запах племени. Эти твари — проклятие северных земель. Они не нападают открыто, как кракены или ледяные драконы. Они играют с жертвой, появляясь краем глаза, прячась в тенях, перемещаясь в мгновение между вдохом и выдохом. Жертва может идти дни, недели, месяцы, сходя с ума от бесконечного преследования, прежде чем тварь нанесёт удар. Племя Лукаса знало эти истории с детства, но знание не спасает от судьбы. Эгиль и Харада погибли первыми — просто растворились в белизне, оставив кровавые разводы на снегу. Затем пришёл черёд Квельдульва, старого воина, который тащил Лукаса на охоту и, возможно, был ему ближе, чем кровный отец. Он умер третьим, и его кишки волочились по снегу, когда он ещё пытался шутить. А потом группа заблудилась, и бесов блик забрал остальных одного за другим.

Гуннхильда держалась до последнего. В тот день, когда Лукас, обессиленный, остановился посреди ледяной пустыни, именно она прошипела ему в самое ухо: «Почему ты остановился, Лукас?» — так близко, что он едва не выпрыгнул из собственной кожи. Её лицо было красным от холода, загрубевшим от ветра, глаза широко распахнуты. Она боялась. Они все боялись, хотя Лукас был единственным, кому хватало сил в этом признаться. Он смеялся над этим, но остальным было не смешно. Гуннхильда не смеялась. Она была решительной, за что бы ни бралась, и эта решительность в тот момент стала единственным якорем для обоих. Она слышала, как Лукас говорит, что слышит позади шаги. Она ответила: «Оно уже не первый день держится позади нас. Мы должны двигаться дальше». Она не предлагала остановиться и дать бой, потому что бесову блику нельзя дать бой в поле: он невидим, неуловим, он сам выбирает время. Единственное спасение — идти, пока не найдёшь убежище, огонь, других людей. Гуннхильда знала это и тянула Лукаса за косу, заставляя подчиняться. «Продолжай идти», — приказывала она. «Мы должны идти дальше, или мы закончим так же, как закончили Квельдульв и остальные. Этот бесов блик заберёт и нас следом за ними». И Лукас шёл. Он смотрел на её лицо, покрытое кровью — кровь была на шкурах, на лице, она была повсюду, — и пытался разобрать её слова сквозь вой ветра. Но ветер вырывал слова, и Лукас слышал только эхо своих шагов и вторую тень, тянущуюся за ним от садящегося солнца.

А потом он оглянулся, и Гуннхильды не было. Она просто исчезла — как исчезают все, кого забирает бесов блик. Лукас уже собрался позвать её, совсем как тогда, в прошлый раз, но тут же понял, что это тщетно. Проклятый отблеск никого не оставил в живых. Всех утащили и уничтожили. Всех, кроме Лукаса. Почему он один остался в живых? Этот вопрос стал его проклятием и его силой. Гуннхильда была последней, кого он потерял в той бойне, — или одной из последних, потому что после неё оставался ещё Торд, двоюродный брат Лукаса, который тоже сгинул. Но именно исчезновение Гуннхильды стало той точкой, после которой Лукас остался абсолютно один. И тогда, чтобы позлить тварь, он решил забрать у неё свою жизнь — попытался покончить с собой, но не вышло. Бесов блик, обладая чувством юмора, не дал ему такой лёгкой смерти. Лукас выжил, был найден Избирающим Достойных — руническим жрецом в чёрной броне с алыми глазами, явившимся, чтобы забрать его душу и превратить в нечто большее, чем человек.

Гуннхильда не исчезла из его жизни со смертью. Она стала частью его внутреннего ландшафта, голосом прошлого, который является в самые трудные моменты. Во время испытания Моркаи — второго испытания, которое должен пройти кандидат в Космические Волки, когда его тело меняется под воздействием Канис Хеликс и разум блуждает по ледяным пустошам Асахейма, — Лукас снова встречает её. Только теперь она призрак, такой же, как Квельдульв, Торд, Эгиль и Харада. Мёртвые приходят к нему, потому что его разум, истерзанный геносеменем, кровью богов, перестраивает воспоминания в испытания. Гуннхильда появляется не как ужасающая фигура, а как насмешливая, тёплая, живая память. В один из моментов, когда Лукас лежит на снегу, обессиленный, она говорит ему: «Ты хоть раз слышал, чтобы боги выбирали женщину, чтобы привести её в Асахейм, дубина ты стоеросовая?» — и в её голосе нет горечи, только удивление. Она знает, что не попадёт в чертоги Русса, что женщины Фенриса не становятся Небесными Воинами, и принимает это как данность. Даже в смерти она сохраняет ту самую сухую, суровую иронию, которая так роднит её с Лукасом.

Этот призрак — не просто галлюцинация. В мире Warhammer 40,000 души умерших, особенно в варп-пространстве, могут цепляться к живым. Гуннхильда, возможно, действительно приходит к Лукасу, ведомая узами, которые не рвёт даже смерть. Или это сам Лукас, точнее, его психика, соткал её образ из вины выжившего, любви и страха. Для хрономанта, каким являюсь я, это не различимо, да и не важно. Важно то, что она выполняет функцию проводника. Она заставляет его идти. Она заставляет его смеяться. Она не даёт ему сдаться. Когда Лукас, глядя на своё голое тело, залитое кровью кракена, думает: «Как бы поступила Гуннхильда, увидев меня хохочущим нагишом в снегу?» — он сам себе отвечает: «Она бы камень в меня бросила». И этот ответ — не насмешка над мёртвой, а способ удержать её рядом, превратить боль в шутку, а шутку — в оружие. Лукас Лживый Язык не был бы собой без Гуннхильды. Она — часть его легенды, возможно, самая важная часть.

Смерть Гуннхильды и других соплеменников также предопределила его отношение к богам и к самому Леману Руссу. В видении во время испытания Моркаи старый волк (Волчий жрец, рунический жрец) говорит Лукасу, что Всеотец смотрел, как они умирают. Лукас сжимает кулаки, и его новые когти оставляют борозды в ладонях: «Ты смотрел, а они умирали. Ты мог бы сделать что-нибудь». Гуннхильда — одна из тех, кого Всеотец не спас. Этот вопрос — почему боги позволяют смертным страдать, почему забирают лучших, почему оставляют таких, как Лукас, — проходит через всё испытание. Ответ Лукаса, типичный для него: он решает, что боги просто не имеют чувства юмора. Но за этой шуткой скрывается глубокая рана. Гуннхильда — символ этой раны, вечное напоминание о том, что мир жесток и несправедлив, и что единственный способ победить эту жестокость — смеяться ей в лицо.

С точки зрения культуры Фенриса, Гуннхильда — типичная представительница своего народа. В северных племенах женщины часто берут в руки оружие, когда нужно защищать стойбище, идут в охоту, когда мужчин не хватает, и умирают так же, как мужчины — быстро, в снегу, без длинных прощаний. Они не ждут спасения от богов. Они знают, что Асахейм — чертог павших воинов, куда попадают только избранные, и что женщинам туда путь закрыт. Гуннхильда говорит об этом с удивлением, но без обиды: она выросла с этим знанием, оно для неё так же естественно, как вой ветра. Она не ропщет на судьбу. Она делает то, что должно: идёт, пока может, и умирает, когда приходит её черёд. Её смерть не была героической в эпосном смысле — она не закрыла собой Лукаса и не нанесла чудовищу последний удар. Она просто исчезла, растворилась в белизне, как исчезают тысячи фенриссианцев. Но именно эта обыденность делает её образ таким пронзительным. Лукас потерял не великую героиню, а человека, который был ему дорог. И эта потеря — не менее значима, чем гибель примарха.

В структуре романа Джоша Рейнольдса «Игра света» Гуннхильда выполняет важную нарративную функцию. Она — связующее звено между прошлым Лукаса и его настоящим. Через воспоминания о ней читатель узнаёт, каким был Лукас до того, как стал космодесантником: безрассудным, дерзким, вечно высмеивающим всё святое. Гуннхильда — одна из тех, кто терпел его шутки, возможно, тайком восхищаясь его бесстрашием. Она видела в нём не труса и не глупца, а человека, который смеётся, потому что иначе не выжить. Когда она тянет его за косу, это не жест власти, а жест близости: так поступают с тем, кого знают с детства, с кем делили одну лепёшку и одно одеяло. Для Лукаса она — «более старое и более милое сердцу воспоминание», которую он гонит прочь, потому что сейчас не время для слабости. Но именно эти воспоминания питают его волю.

Призраки, являющиеся Лукасу, — Квельдульв, Торд, Эгиль, Харада, Гуннхильда — не просто визуальные образы. Они разговаривают с ним, спорят, шутят, упрекают. Квельдульв, старый воин, чьи кишки волочились по снегу, возвращается, чтобы сказать: «Ты хоть раз слышал, чтобы боги выбирали женщину...» — и это говорит не он, а Гуннхильда. Мёртвые в видениях Лукаса обретают голоса, и каждый голос — это часть его собственного сознания, проходящего проверку. Гуннхильда в этом хоре — голос здравого смысла и тёплой иронии. Она не пытается его спасти, потому что мёртвые не спасают. Она просто есть — как маяк, как напоминание о том, что он не всегда был один, что кто-то верил в него, что кто-то тащил его вперёд. В финале испытания, когда Лукас сталкивается с бесовым бликом лицом к лицу, призраки наблюдают за ним. «Давайте устроим для них представление», — говорит Лукас, и Гуннхильда вместе с другими смотрит на него, их лица мрачны и закаменевши. Даже тогда они отказываются смеяться. Но Лукас знает: если бы она могла, она бы бросила в него камень — и это было бы лучшим одобрением.

Гуннхильда не появляется в боевых сводках, не удостаивается статуи в залах Космических Волков. Но любой Волк, прошедший испытание Моркаи, знает: тени мёртвых соплеменников всегда рядом. Они приходят во время обряда, когда грань между жизнью и смертью истончается, и кандидат видит тех, кого потерял. Гуннхильда — одна из таких теней для Лукаса. Она — напоминание о том, что стать космодесантником — значит принять в себя не только геносемя примарха, но и память о всех, кто не дожил. Каждый коготь, каждый клык, каждая новая мышца Лукаса оплачены кровью его племени. Гуннхильда — часть этой цены. Ирония судьбы в том, что Лукас, который всегда смеялся над смертью, в итоге стал одним из тех, кто пережил всех. Он живёт, чтобы помнить. Он помнит, чтобы смеяться. Он смеётся, чтобы не сойти с ума. Такова механика выживания, выкованная на Фенрисе.

Хрономант не может не отметить, что Гуннхильда существует в основном как отсутствие. Мы видим её только через призму воспоминаний Лукаса, и каждое воспоминание окрашено его болью и любовью. Мы не знаем, какого цвета были её волосы, каким был её голос, когда она пела, или что она думала о будущем. Мы знаем только, что она была решительной, боялась, но шла, что на её шкурах и лице была кровь, что она тащила Лукаса за косу и говорила о Квельдульве. Этого достаточно. Это именно то, что остаётся от человека, когда его стирает метель: несколько обрывков фраз, жест, взгляд, ощущение тепла у плеча. Гуннхильда стала для Лукаса не столько конкретным человеком, сколько воплощением всего того, что он потерял. В этом смысле она — архетип. Она — каждая мать, сестра, возлюбленная, что осталась на берегу, когда мужчины ушли в Асахейм, и каждая женщина, что лежит в снегу, задушенная бесовым бликом. Она — голос Земли, которая требует памяти.

В контексте более широкой мифологии Космических Волков Гуннхильда занимает скромное, но важное место. В Codex: Space Wolves упоминаются суровые обычаи Фенриса, где женщины племён пользуются уважением, но не имеют доступа к геносемени Астартес. Они остаются в мире смертных, рожают будущих рекрутов и умирают в безвестности. Гуннхильда могла бы стать одной из них: выйти замуж, родить сыновей, состариться у очага. Вместо этого она умерла в снегах, преследуемая чудовищем, и стала призраком в душе космодесантника. Возможно, это не худшая судьба. В Империуме миллиарды умирают безымянными, и лишь единицы попадают в летописи. Гуннхильда попала в летописи Лукаса, а Лукас — один из самых ярких персонажей ордена. Через него её имя донеслось до наших хроник. И теперь она, женщина из северного племени, остаётся в памяти вместе с Квельдульвом, Тордом и Эгилем — как часть мира, который породил Космических Волков.

Испытание Моркаи, в котором Гуннхильда является Лукасу, — это обряд, связанный с культом Моркаи, гигантского волка из легенд, который, по поверьям, пришёл убить Русса. Во сне-испытании Лукас сталкивается с тем же зверем, что преследовал его в юности, но теперь этот зверь — не только внешний враг, но и внутренний. Гуннхильда и другие призраки — часть этого внутреннего ландшафта. Они — барьеры и ориентиры. Когда призраки говорят Лукасу, что Всеотец смотрел, как они умирают, это проверка его веры. Лукас, в отличие от многих, не склоняется слепо перед богом-примархом. Он дерзит, он сомневается, он требует ответа. Гуннхильда, возможно, и есть та частица его души, которая позволяет ему усомниться. Она не святая, не мученица, она просто человек, которого не стало, и этого достаточно, чтобы задать вопрос: если боги всеблаги, почему они позволяют такому случаться? Ответ Лукаса — смех. Гуннхильда, возможно, одобрила бы его, пусть и бросила бы в него камень за неуместную дерзость.

В конечном счёте, Гуннхильда — персонаж второго плана, но её присутствие ощущается во всей арке Лукаса. Она — одна из тех, кто толкает его к величию, даже не желая того. Её смерть стала катализатором его трансформации: если бы она выжила, Лукас, возможно, так и остался бы деревенским шутом, а не стал тем, кем стал. Бесов блик забрал её, но подарил Лукасу цель. Он идёт по льдам Асахейма не ради славы, а чтобы доказать, что смерть не победила. Каждый раз, когда он смеётся в лицо опасности, он смеётся в лицо той метели, что поглотила Гуннхильду. Каждый враг, которого он убивает, — это символическая месть бесову блику. В этом смысле Гуннхильда — его персональный талисман, вырезанный из памяти. И пока Лукас жив, она живёт — в его шутках, в его дерзости, в его вечном отказе признать, что мир победил его.

Так заканчивается история Гуннхильды, или, вернее, так она продолжается. Хроника не может дать ей больше страниц, чем дала жизнь, но может отметить, что её тень легла на одну из самых ярких судеб 41-го тысячелетия. Она не спасла мир, не сразила демона, не стала примархом. Но она была там, когда будущий герой нуждался в том, чтобы кто-то тянул его за косу вперёд, прочь от безумия и смерти. Империум стоит на костях таких, как она. Имена большинства из них стёрты ветром. Гуннхильде повезло: её имя Лукас запомнил. А раз запомнил он, запомнили и мы. И пусть говорят, что боги не выбирают женщин для Асахейма, — но Гуннхильда вошла в залы легенд через чужую сагу, что, возможно, не хуже, чем золотой чертог самого Русса.