Минка Леск

Мелье — имя, выпавшее из обоймы архива, как гильза из болтера: сухой щелчок, и вот уже не понять, кому она принадлежала. В кадианских хрониках это имя не значится, зато значится Минка Леск — и если я, Орикан, ставил бы на пересборку истины, я поставил бы на то, что «Мелье» — это обломок транскрипции «M. Lesk», инициал и фамилия, слипшиеся в нечитаемый ярлык. Минка Леск — дочь Кадии, боец Сто Первого кадианского полка, свидетельница того, как её мир умирает в каждом вздохе подулья. О ней и пойдёт хроника.

Кадия — это не просто планета. Это ключ, вставленный в горло варпа, мир-крепость, который веками тренировал своих солдат с колыбели. Каждый кадианец рождается с винтовкой в руках и умирает с ней, если повезёт. Империум не знал более стойкого оплота против врат Ока Ужаса. Кадианские полки считались элитой Астра Милитарум, и Сто Первый не был исключением. В его рядах служили те, кто знал цену каждому патрону, каждому метру бетона, каждой капле крови. Минка Леск была одной из них — не прославленным полковником, не комиссаром с железной волей, а гвардейкой, которая выросла среди казарм, учебных тревог и литаний о долге.

Она ещё носила в себе память о Белых Щитах — юных ополченцах, которых бросали в бой, чтобы они закалились в огне и научились ненавидеть врага. Минка прошла эту школу: первую кровь, первый убитый еретик, первый погибший товарищ. К моменту событий в улье Маркграаф она уже была не сопливой новобранкой, а обожжённой войной бойцом, на которую смотрели как на будущего сержанта. Взвод, к которому она принадлежала, носил её имя — неофициально, по той простой причине, что Минка умела принимать решения, когда остальные теряли голову.

Операция началась с высадки из «Адского бура». Это чудовищная машина, способная прогрызать скальную породу, доставила отряд в самое сердце подулья. Улей Маркграаф — гора камня и металла, опутанная лабиринтами туннелей, коллекторов и древних шахт. Верхние уровни давно пали под натиском еретиков, и командование решило ударить снизу, через подземелья, к Великой Камере — странному сооружению вроде старого ствола шахты, которое, как считалось, давало доступ к верхним ярусам. Каждому отделению выдали по крайне схематичному и грубому изображению улья с чётко обозначенной целью. Тоннели, по которым шли гвардейцы, напоминали кишки мёртвого существа: трещины, обрушения, затопленные участки, скопления застывшего жира и грязи, стекающей с города сверху. Люмены давали тусклый зелёный свет, и кадианцы экономили энергию источников питания, оставляя их только для сверки с картами.

Они шли вслепую. Никто не мог сказать, приближаются ли они к сердцу улья или бродят по кругу. Еретики, узнав об имперской контратаке, начали наводнять подземелье — пестрые банды татуированных гангеров и подульевого отребья, набранных из самых глубоких дыр города-горы. Внешний вид их чахлых тел изобличал отбросов в ереси. Продвижение кадианцев обернулось кошмарным уличным боем в разрушенном чреве подулья. Враг знал каждый закоулок, каждую расселину, каждую сточную канаву. Они выскакивали из теней, резали глотки, исчезали и возвращались снова. Кадианцы отвечали дисциплинированным огнём, но дисциплина не могла остановить поток безумия.

Сержант Фронсак погиб на второй день сражения. Его смерть была быстрой и грязной, как всё в этом подземелье. С тех пор взвод потерял ещё трёх сержантов — замена за заменой, пока живая сила не превратилась в горстку обожжённых, измотанных людей. Сила Кадианского Сто Первого таяла жизнь за жизнью, словно гаснущие по одной свечки в соборе. Минка ощущала это всем телом: каждый погибший гвардеец был ещё одним вырванным зубом из пасти Кадии, ещё одним кирпичом, выпавшим из стены, которая держала тьму. Она чувствовала себя частью погибающего рода, исчезнувшего уклада, находящегося на грани вымирания вида. Мысль о том, что Кадия падёт, казалась невозможной, но здесь, в подулье, эта невозможность становилась почти осязаемой.

В коротком затишье, когда отряд нашёл относительно безопасную камеру, напряжение выплеснулось наружу. Артём — боец, сломленный подульем, — начал провоцировать Минку. Его глаза блестели той нездоровой яростью, которая предшествует либо истерике, либо предательству. Он выплёскивал на неё свой страх и усталость, возможно, ища виноватого в том, что они всё ещё здесь, в этом аду. Минка, сама на пределе, могла ответить тем же, но сержант Гаскар пресёк ссору. Его лицо было как камень — не потому, что ему было всё равно, а потому, что он понимал: если они сейчас начнут убивать друг друга, враг не понадобится. Гаскар был одним из тех офицеров, которые держат взвод не приказами, а присутствием.

После того как страсти улеглись, Минка последовала ритуалу полковника Рата. Это была старая кадианская традиция: в минуты крайнего отчаяния гвардеец обагрял нож собственной кровью, возвращая себе право на злость, на ярость, на жизнь. Кровь напоминала, что он всё ещё жив, что его тело способно болеть, а значит — способно сражаться. Минка сделала это молча, не глядя на товарищей. Ритуал был не просто суеверием: он дисциплинировал разум, заставлял сосредоточиться на простом физическом ощущении боли, чтобы не сойти с ума от грохота туннелей.

Но затишье было обманчивым. Внезапно из темноты появились гигантские личинки — белые, извивающиеся, размером с человека, а то и больше. Они не были похожи на обычных мутантов или порождений варпа. Что-то в их сытой неторопливости говорило о том, что они давно хозяйничают в этих тоннелях. Отряд понял: они не одни. Подулей Маркграафа кишел не только еретиками, но и тварями, которых еретики, возможно, кормили телами павших. Личинки двигались с влажным чавканьем, их челюсти разверзались, обнажая ряды игольчатых зубов. Минка сжала оружие. В этот момент она не думала о Кадии. Не думала о погибших сержантах. Думала только о том, как прожить следующую секунду.

Эта сцена — кадианцы в полуразрушенной камере, окружённые личинками, — становится символом всей их войны. Империум борется не только с врагами извне, но и с порождениями собственного разложения. Улей Маркграаф — это модель галактики: верхние уровни гниют в ереси, нижние кишат монстрами, а между ними горстка людей пытается удержать нить цивилизации. Минка Леск — одна из тех, кто держит. Её имя в архивах искажено до «Мелье», но суть не в имени. Суть в том, что Кадия не сдалась, пока в её подземельях оставались такие, как Минка.

В более широкой хронике эти события разворачиваются накануне падения Кадии. Позже, когда мир будет разорван Абаддоном Разорителем, Минка Леск окажется среди выживших. Она станет символом возрождения, одним из тех, кто пронесёт кадианскую стойкость сквозь Великий Разлом. Но в тот момент, в подулье Маркграафа, она ничего этого не знала. Она знала только запах сырости, вкус собственной крови и то, что нужно подняться и стрелять.

Остальные книги, которые встречаются в архиве рядом с этим фрагментом, рисуют разные грани той же войны. На Хтонии Имперские Кулаки гибнут в туннелях, а капитан Румико Салакия на крейсере «Феррум Пургацио» бросает вызов адмиралу, чтобы сразиться с флотом предателей. На Геспериде Рагнар Волчий Клинок мечет Копьё Русса в варп. На Витарне, переименованном в Искупление, бывший капитан Крест становится фантомом на корабле, а затем капитаном полка Чёрных Флагов. Это всё — одна и та же бесконечная война, где каждый выбирает между верностью и выживанием. Минка Леск, Мелье, выбрала верность — верность мёртвым товарищам, верность Кадии, верность Империуму, который даже не всегда это заслуживал.

Хроника не сохранила портрета Мелье. Мы не знаем цвета её глаз или голоса. Но мы знаем, что она сидела на корточках в камере, и рёбра болели после удара еретика. Она смотрела на сержанта Гаскара и спрашивала: «Итак, куда теперь?» — и в этом вопросе была вся суть гвардии. Не героизм, не пафос, а простая необходимость двигаться дальше, когда хочется лечь и закрыть глаза. И они двигались. Потому что за их спинами была не просто планета — была целая эпоха, и они не имели права позволить ей умереть без боя.

Что до личинок — они не были последним испытанием. Империум вечно рождает новых чудовищ, и вечно находятся те, кто готов встать у них на пути. Мелье, Минка Леск, — одна из этих. Архивная ошибка превратила её в имя-загадку, но для тех, кто воевал рядом, она всегда была просто Минка — девочка из Белых Щитов, ставшая сталью. И если когда-нибудь в подулье Маркграафа найдут её следы, пусть знают: это следы гвардейца, который не отступил.

Такова хроника. Она неполна, как все хроники, но в ней достаточно правды, чтобы понять: даже когда галактика рушится, находятся те, кто держит оборону. Мелье — одно из имён этой обороны. Имена стираются, но держащие остаются.