Некаре

Некаре принадлежал к числу хозяев Барбаруса — существ, для которых слово «ксенос» — лишь ярлык поверх чего-то тёмного. Они держали мир смерти в когтях: туман травил низины, вершины душили того, кто осмеливался подняться, а големы собирали человеческую дань. В этой иерархии Некаре стоял выше остальных Властителей. Его штандарт был точкой отсчёта, его гнев — катастрофой регионального масштаба. Если верховный хотел наказать поселение, он не посылал убийц с бронзовыми кинжалами: он обрушивал с неба огненные копья и спускал смертоносных зверей. Такой способ ведения войны не нуждался в интригах, и потому придворные вроде Десалема выменивали крохи власти, ловя момент, когда хозяин отвернётся.

Все изменилось в день, когда в его владения упал мальчик. Мальчик не задохнулся, не отравился, не умер — он просто лежал в тумане и дышал, и это само по себе было чудом, достойным изучения. Некаре, привыкший видеть в людях лишь скот, разглядел в найдёныше нечто большее. Он взял ребёнка под крыло; это называлось «приёмный сын», но на деле означало бесконечную проверку на прочность. Ядовитый воздух, голод, холод высот, испытания, где даже взрослый воин дрогнул бы, — всё это стало колыбелью Мортариона. Некаре выковывал идеального жнеца. Он не понял, что выковывал собственного могильщика.

Мортарион не простил ни одного из этих уроков. Он вырос, собрал вокруг себя изгоев и начал войну, которая для Властителей Барбаруса стала концом привилегированного кошмара. Кульминация одной из вылазок застала его в Ущелье Геллера: Десалем, младший Властитель и давний льстец у трона Некаре, решил выслужиться и натравил големов на деревню. Спутник Мортариона Калас в ужасе прошептал: «Некаре пришел за нами…» Но Мортарион знал приёмного отца: если бы верховный ударил, он начал бы с дождей огненных копий и стай зверей, а не с молчаливых убийц в зарослях. Значит, на охоту вышел не хозяин, а его шакал. Мортарион опоздал к своей косе, схватил зерновое молотило и пошёл в мясорубку. Големы Десалема были перемолоты, сам Десалем больше не смеялся, а единственного уцелевшего голема примарх отправил обратно с коротким посланием: Властителям конец.

Та война имела ровно один финал, который Мортарион считал своим по праву. Он поднялся на вершину, где ждал Некаре — верховный, приёмный отец, первый тиран его жизни. Дуэль длилась достаточно долго, чтобы мир успел содрогнуться, но всё решила не сила, а появление постороннего. Император шагнул в этот поединок и оборвал его, лишив Мортариона победы. Для Некаре это стало последним мигом: верховный Властитель пал, и его имя ушло в архивы. Но Мортарион не увидел в произошедшем спасения; он увидел кражу. Ему не позволили закончить то, ради чего он прошёл отравленный мир. Внутри, под рёбрами, осталась игла обиды, которую Император позже пытался обработать словом «смирение». Игла не растворилась.

Возможно, именно поэтому, стоя на «Буцефале» и слушая объяснения отца о дне дуэли, Мортарион уже не верил в добрые намерения. Ему предлагали пистолет Лампион, чтобы нести свет; он взял оружие, но свет так и не включил. Некаре был мёртв, однако урок остался: старший всегда отнимет у младшего плод его труда, если решит, что так безопаснее. Этот параноидальный отсвет тени верховного Властителя Мортарион пронёс через всю Ересь Хоруса, до самых полей чумы Иникса и дальше, в объятия Нургла.

Барбарус не пережил всего этого. Тёмные Ангелы выжгли планету, лишив Мортариона даже собственной колыбели. Некаре к тому времени уже стал для Гвардии Смерти не угрозой, а именем-проклятием — символом первого чудовища, которое показало примарху, как выглядит власть без жалости. В конечном счёте он получил последнюю горькую иронию: он не увидит, как его приёмный сын растворится в Чуме, как сам станет орудием того, кого не смог победить ни один Властитель Барбаруса. Некаре умер достаточно рано, чтобы считать себя удачливым, — и достаточно поздно, чтобы оставить Мортариону незаживающий рубец, который тот пронесёт до своего падения в тлен.