Лемюэль Гамон

В списках ремембрансеров напротив имени Лемюэля Гамона стояло короткое слово: «поэт». Империум щедро раздавал такие звания тем, кто умел складывать слова в лад, и всем было плевать, что за этими словами стоит. Гамон был не первым и не последним, кому суждено было смотреть на великое и записывать его гибель. Но он оказался в нужной точке, где история стала проклятием, а записи — приговором.

Точное происхождение Гамона не сохранилось. Он мог родиться на Терре, в одном из старых городов, где бумага ценилась дороже металла, или в колонии, чьи архивы сгорели задолго до Ереси. Империя не вела скрупулёзных записей о тех, кто должен был запоминать её подвиги. Ремембрансер был должностью, а не личностью: его выбирали за способность видеть, за остроту пера и за готовность стоять в сторонке, пока другие умирают. Гамон принадлежал к тому поколению, которое получило это ремесло после Улланора, когда Император решил, что его завоевания должны быть не только совершены, но и записаны. Канцелярии искали людей, которые сумеют превратить кровавые бойни в эпические поэмы. Гамон умел писать иначе. Возможно, именно поэтому он оказался в самом опасном месте.

Легион Тысячи Сынов был не просто отрядом сверхлюдей. Это была живая библиотека, воюющий храм, армия, где каждый воин одновременно был магом, учёным и еретиком. Магнус Красный, примарх Тысячи Сынов, построил на Просперо цивилизацию, основанную на знании. Тизка сияла башнями, обсерваториями и залами манускриптов; даже среди легионов Астартес Тысяча Сынов выглядела странно, потому что их сила приходила изнутри, из варпа. Империум смотрел на них с опаской, но терпел, пока они приносили победы. Именно в эту среду был брошен Гамон.

Он прибыл на борт корабля, где пространство казалось слишком тихим. Вокруг него ходили гиганты в алом, в почти беззвучных доспехах, и каждый нёс на себе отпечаток чего-то, что выходило за пределы человеческой природы. Гамон был поэтом, поэтому он не испугался. Он начал записывать всё: имена, ритуалы, пыльные запахи старых книг, ощущение того, что даже свет здесь преломляется чуть иначе. Позже это назовут одержимостью. Тогда это называлось любопытством, и любопытство стоило ему всего.

Агхора стала первым настоящим испытанием. Мир замолчал задолго до прибытия флота: колония, которая подчинилась Империуму, перестала отвечать на вызовы. Тысяча Сынов высадилась, чтобы выяснить почему, и Гамон, как ремембрансер, спустился вместе с ними. Города встретили их пустотой, а пустоту заполняли психнейины — существа варпа, похожие на огромных ос, откладывающих личинок в человеческие души. Они не были обычными животными; они питались психической энергией и размножались в страхе. Гамон видел, как легионеры, окружённые серебристым сиянием, выжигают их силой мысли; как умирающие колонисты, ещё минуту назад казавшиеся живыми, начинают шептать имена, которых не знали. Он держал перо мокрым от пыли и крови, потому что именно для этого его сюда отправили.

На Агхоре он понял, что Тысяча Сынов — не просто армия магов. Это были люди, несущие в себе проклятие. Иногда, короткой вспышкой, воин начинал меняться: кожа твердела, кости врастали в доспех, из горла вырывался нечеловеческий звук. Это случалось редко и всегда в тени, всегда там, куда не смотрят имперские цензоры. Гамон был достаточно умён, чтобы понять, что увиденное нужно забыть, и достаточно честен, чтобы не забыть. Он узнал имя этому проклятию — Перерождение Плоти.

Ариман заметил его. Азек Ариман, первый капитан, архивариус, человек, который видел будущее, подошёл к нему после одного из боёв. Он спросил, зачем ремембрансер записывает то, что не принесёт ему славы. Гамон ответил, что правда не обязана приносить славу. С этого момента между ними установилась странная связь: не дружба, потому что астартес не дружат со смертными, но взаимное признание. Ариман позволил Гамону видеть больше, чем позволял другим. Он открывал ему старые тексты, объяснял ритуалы, позволял задавать вопросы, на которые у легиона не было ответов. Гамон стал тенью Аримана — тенью, которая носила перо и делала вид, что ей не страшно.

Просперо принял его. Гамон поселился в Тиске, городе знания, и впервые в жизни почувствовал себя частью чего-то большего. Здесь он видел Магнуса, говорившего с демонами и называвшего их духами. Здесь он видел писцов, которые не были просто писцами: некоторые из них носили лица, слишком похожие на лица мёртвых астартес. Здесь он узнал, что легион собирает знания не для того, чтобы просветить человечество, а для того, чтобы вылечить себя. Каждая книга, каждый артефакт, каждый пленённый демон — всё это было попыткой остановить Перерождение Плоти, превращавшее воинов в чудовищ. Магнус и Ариман искали лекарство в варпе, не понимая, что варп уже начал лечить их своим способом.

Совет Никеи стал для Гамона точкой невозврата. Император созвал примархов, чтобы решить, можно ли использовать псайкерские искусства. Гамон был среди тех, кто слушал, как Леман Русс обвинял Магнуса, как другие примархи перешёптывались, как Император произнёс запрет. Магнус не подчинился. Он уже знал, что варп действует, независимо от слов. Гамон записал всё: обвинения, возражения, тишину. Честность, которую он копил годами, превратилась в противовес, но он не мог остановиться. Он был поэтом, а поэты умирают от невысказанного, а не от запретного.

Потом пришёл Хорус. Ересь началась, и в эти же недели на Просперо обрушились не чужие, а свои. Космические Волки, Кустодии, Сестры Безмолвия — армия, которую Империум послал сжечь мир, не дав ему слова сказать. Гамон оставался в Тиске, когда на горизонте выросли корабли. Он видел, как алое небо вспыхнуло, как башни, где хранились века мудрости, превратились в свечи. Он видел, как астартес Тысячи Сынов, воины, не дрожавшие перед демонами, умирали от клинков тех, кто когда-то был их братьями. Он видел Магнуса, разорвавшего реальность, чтобы спасти легион, и заплатившего за это своей человечностью. Гамон не был воином. Ему нечем было защищаться, кроме пера, и перо не остановило ни одного клинка.

Его судьба после Сожжения Просперо теряется. Одни архивы говорят, что он погиб в Тиске, погребённый под обломками библиотеки, которую так любил. Другие — что его вытащили Космические Волки, чтобы использовать как свидетеля против Магнуса. Третьи — что Ариман, уходя в варп, взял его с собой, потому что хроника должна была быть дописана даже в аду. Никто не может подтвердить ни одну версию. Империум, который сам не хотел, чтобы правда о Просперо выплыла наружу, не стал искать ремембрансера. Гамон оказался удобной деталью, которая выпала из механизма памяти.

В хронике «Алый Король», описывающей дальнейший путь Аримана на станцию «Торкветум» за демоном Афоргомоном, Гамона уже нет. Там действуют Ариман, Собек, Темелуха, маг Лоргар, Магнус и даже осколки души. Гамон не нужен этому сюжету: его глаза больше не смотрят, его перо больше не пишет, его голос не вплетается в проклятия. И всё же тень хроникёра стоит за каждым словом «Алого Короля», потому что именно такие, как Гамон, оставляют нам возможность знать, что произошло на самом деле.

Историк, который остался в живых, — худший кошмар Империума. Он видел слишком много, записал слишком точно и не успел сгореть вместе с остальным. Возможно, Гамон действительно погиб. Возможно, его судьба была ещё страшнее: он выжил и увидел, как Тысяча Сынов превратились из защитников в демонов, как Ариман, искавший спасения, принёс в жертву собственный легион, как знания стали проклятием. Поэт, который хотел записать эпическую поэму, получил материал для трагедии, и эту трагедию Империум предпочёл не открывать.

Лемюэль Гамон — не герой. Он не убил ни одного врага, не спас ни одного мира, не решал судьбу галактики. Он был лишь человеком, который смотрел своими смертными глазами на то, что не должно было существовать, и пытался удержать это в словах. Но именно такие люди, стоящие на периферии, в тени гигантов, записывают то, что через годы станет единственным доказательством лжи. В этом его ценность и его приговор. Гамон был ремембрансером — не тем, кто запоминает для славы, а тем, кто запоминает для будущего, и будущее оказалось неблагодарным.

Он остался в языке, даже когда исчез из списков. В каждой хронике, где упоминается Просперо, где цитируются слова Аримана, где пепел Тизки описывается как символ предательства, незримо присутствует и пыль с его сандалий. Он видел слишком много. Империум не прощает тем, кто видел. Лучшее, что могло случиться с Гамоном, — это быть забытым. Худшее — быть вспомненным одновременно с тем, что он записал. Такова участь всех хронистов, вставших между Императором и правдой.