Гемункул

Гемункул — не просто титул, а приговор, вынесенный вселенной. Когда эльдарская империя рухнула в бездну собственного гедонизма, а Слаанеш сожрала миллиарды душ, те, кто уцелел в лабиринтах Паутины, оказались заперты в Комморе — городе, где вечность измеряется не годами, а криками. Среди этих беглецов нашлись те, кто не стал цепляться за остатки былого величия, а обратил взгляд внутрь себя, в собственную плоть, и увидел там бездну. Так родились гемункулы — жрецы боли, повелители биомассы, инженеры страдания.

В обществе друкхари, где каждый удар кинжала — молитва, а каждая капля крови — валюта, гемункулы заняли особую нишу. Кабалы архонтов дают власть над территориями, культы ведьм — над аренами и толпами, но ковены гемункулов контролируют единственное, что по-настоящему ценно в Комморе: саму жизнь. Вернее, её грязную, вязкую, бесконечно перекраиваемую субстанцию. Мастерские гемункулов — спирали из органических стен и костяных колонн, где в реанимационных капсулах, подвешенных к потолку, корчатся воины, оплатившие собственное воскрешение. Их кровь питает коконы, их боль — песня, которую гемункул дирижирует с усмешкой хирурга.

Макулатикс, гемункул Ковена Красной Жатвы, — живое воплощение этой философии. Он не снисходит до того, чтобы касаться ногами земли, предпочитая парить на суспензорной технологии, будто зловещее божество. Три глаза его видели смерть стольких тел, что он давно перестал их считать. В его театре пыток — лишь один операционный стол: Макулатикс — художник, а не мясник. Он не воскрешает сотни полукровок-кабалитов, как его подчинённые, — он возвращает клиентов в идеально воссозданную, а порой и улучшенную копию их прежнего тела. Цена за такой труд высока, и платят не только деньгами. Иногда — душой, иногда — будущим, иногда — чем-то, что не назовёшь вслух.

В Порте Таварр, этой кишащей интригами дыре в сердце Комморы, Макулатикс заключил сделку с Дхалгаром — братом Даэмиры Траэкс, женщины, метящей в Живые Музы. Пока Дхалгар висел в реанимационной капсуле, впитывая истирание пыточного стола, на котором корчился несчастный двуногий с фиолетовой кожей, Макулатикс вёл переговоры о власти. Даэмира предлагала союз между Кабалом Пустого Сердца и Ковеном Красной Жатвы — предложение, от которого он не имел права отказаться, но и не собирался принимать без выгоды. А затем пришло известие, способное перекроить все карты: через Сабельные Врата в Порт Таварр вторглись арагхиа — орки. Макулатикс, как и все гемункулы, знал: война в Комморе — не катастрофа, а урожай. Мёртвые и раненые — сырьё, страх — удобрение, революции в тканях тела — новый урожай боли.

Гемункулы не умирают по-настоящему. Их тела — результат бесчисленных мутаций, они могут пересаживать себе органы, менять кожи, отращивать глаза. Но их подлинное бессмертие — в репутации непревзойдённых мастеров, чьи услуги нужны даже Векту. В кодексах тёмных эльдаров они числятся одной из опор власти Комморы, а их машины боли, вроде «Талоса», — символом того, что в этом городе боль — единственная универсальная религия. О них говорят шёпотом, им платят кровью, и лишь глупец решится войти в их спираль без контракта на воскрешение.