Себастьян Йаррик

Себастьян Йаррик — это не просто комиссар. Это граница, которую Империум поставил на пути оркского прилива, и трещина, сквозь которую зелёные войны увидели страх. В галактике, где герои умирают прежде, чем их имя успевают выгравировать на гробнице, Йаррик умудрился стать мифом ещё при жизни — и, что важнее, остаться кошмаром для орков.

Он носил чёрную форму Комиссариата, фуражку, принесённую на фронт из другого века, и лицо, которое моложе его тела. Когда Империум списывает людей в утиль за один кризис, Йаррик пережил два армагеддонских апокалипсиса и по-прежнему стоял, сжимая лазпистолет и коготь, окованный металлом.

Его родной мир — Армагеддон, пылающая кузница Империума, где воздух пропитан ядовитым смогом, а под кожей у каждого второго — металл. Армагеддон воспитывает людей сварливых, цепких и злых. Йаррик, судя по всему, впитал эту злость с молоком улей-матери. Он был комиссаром Армагеддонского Стального Легиона — формирования, которое не умеет отступать по одной простой причине: отступать на Армагеддоне некуда.

Впервые о Йаррике заговорили задолго до того, как Гхазкхул получил своё лицо с металлической челюстью и боническим глазом. Точные даты его молодости — мусор в архивах, но суть не в датах. Суть в том, как человек с одной лазерной точкой в руке и чёрным воротником комиссара удерживал тысячи орков, стоя на линии из простых гвардейцев. Йаррик всегда понимал простую вещь: солдаты сражаются не за Императора, а за товарища слева и за того безумца, который не выпускает из рук цепной меч.

Когда во 941.M41 Гхазкхул Маг Урук Трака обрушил на Армагеддон орды зелёных, это не было похоже на вторжение. Это было похоже на геологическую катастрофу, у которой нашли цель. Системы обороны падали одна за другой, ульи превращались в братские могилы, а орки катились через континенты, как прилив, который не знает прилива. Именно в этой мясорубке Йаррик получил свою вечную метку.

Улей Хадес, один из последних оплотов, держался на голом упрямстве комиссара. Орки ломали ворота, шли через тоннели, падали из кратеров и всё равно лезли. Говорят, когда первые отряды орков ворвались в улей, Йаррик встретил их в хабарном коридоре с лазпистолетом и цепным мечом. Он стрелял, рубил, стрелял снова, и делал это без единого шага назад. Орки — существа, уважающие только силу; поэтому, наверное, они впервые остановились, разглядывая человека, который не понимает слово «невозможно».

Именно там он потерял глаз. Оскольчатый выстрел, взрыв, случайная очередь — летописи расходятся, но итог один: левый глаз вытек, а на его место встал бонический, с холодным красноватым свечением. Орки смотрят на такие вещи не как на медицинский протез, а как на знак. Человек, у которого внутри горит огонь, — опасен. Прозвища не заставили себя ждать.

Но кульминацией Второй войны стало не удержание улья, а встреча в подземных туннелях, где Йаррик наконец сошёлся лицом к лицу с Гхазкхулом. Всё, что известно об этой встрече, обросло плотью легенды: зубодробительная броня, рев дизельного дыхания, коготь размером с человека. Гхазкхул — не выпуклая гора мышц, каким рисуют орков на плакатах; он — острый, расчётливый и почти разумный в своей ярости. Он схватил комиссара, и сила примитивной гидравлики превратила левую руку Йаррика в тряпку.

Он не закричал. Вместо этого, пока рука падала на бетон, Йаррик выдернул лазпистолет и выстрелил в лицо Владыке Орков. Славная деталь: этот выстрел не убил Гхазкхула, но снёс часть черепа и один из глаз. Именно с этой раны началась история бонического глаза самого Гхазкхула — орк получил металлический «взор», симметрично повторяющий потерю Йаррика.

Когда гвардейцы отбили комиссара из-под обломков, он был жив, без руки, без глаза, но, кажется, впервые за всю войну довольным. Враги запомнили его. Орки редко запоминают людей — они запоминают угрозы. Йаррик стал для них «осколком, который не выходит из-под кожи». Имя «Старый Гибельный Глаз» — последнее слово, которое орк хочет услышать в темноте.

Вместо утраченной руки ему поставили силовой коготь — тяжёлую гидравлическую конструкцию, способную разрывать броню. Имперские инженеры, которые обычно не щедры на тёплые чувства, выполнили работу с почти сакральным тщанием. Этот коготь впоследствии стал таким же символом комиссара, как его фуражка. Им он рвал орков, им он указывал направление контратак, им он держал знамя, когда знаменосец падал. Если бы у Хаоса был свой святой упрямства, Йаррик был бы его атеистическим отражением.

После Второй войны, когда зелёный прилив откатился, на Армагеддоне остались тысячи ран. Гхазкхул куда-то ушёл, чтобы стать ещё сильнее. Йаррик не ушёл. Он остался на пепелище, командовал зачистками, лично участвовал в карательных рейдах против ещё недобитых оркских банд и восстанавливал Стальной Легион из обломков. Ему предлагали почётные должности в других сегментумах, звания, которые отправили бы его в штаб — он отказался. На вопрос «почему» отвечал так: пока Гхазкхул жив, это не война до конца.

Между войнами Йаррик превратился из боевого комиссара в комиссара-командующего. Но звание не смягчило его. Он требовал от офицеров персонального присутствия на передовой, а от солдат — персональной ненависти к врагу. Его метод вдохновения прост: если комиссар не ест ту же кашу, что и рядовой, — комиссар не комиссар, а паразит. Йаррик ел. Йаррик спал в тех же окопах. Йаррик не позволял себе выглядеть уставшим даже перед трибуналом, а трибуналы он проводил быстро и без жалости.

Третья война за Армагеддон началась в 998.M41, когда Гхазкхул вернулся уже не просто Владыкой Орков, а пророком, несущим Волну Разрушения. Это было самое чудовищное вторжение за всю историю планеты. Йаррику было далеко за сто лет по биологическим меркам, но он встретил Гхазкхула на той же земле, где тот оставил его без руки. За это время комиссар стал символом — в Империуме о нём писали трактаты, в оркских племенах о нём рассказывали истории, от которых молодые орки нервно чесали клыки.

В Третьей войне Йаррику пришлось командовать не только своей гвардией. На Армагеддон прибыли Адептус Астартес — включая Ультрамаринов во главе с Марнеусом Калгаром, и, по разным хроникам, другие ордены. Комиссар умел ладить с космодесантниками не хуже, чем с простыми смертными: не пытался ими помыкать, но всегда находил способ сделать их сталь частью общей стены. С Калгаром он делил тактические залы и костры — насколько можно делить что-либо с чудовищем, которое уже дважды перешагнуло свой срок жизни.

Хроники упоминают, что во время Третьей войны Йаррик лично повёл контратаку на оркских инженеров, которые строили гигантскую пушку, способную расколоть улей Хадес. Он шёл впереди гвардейцев, с силовым когтем и лазпистолетом, и тот, кто видел его в этот момент, понимал, что перед ним не старик — перед ним антропоморфное олицетворение отказа капитулировать. Армагеддонцы сражались лучше, потому что им было стыдно падать при этом человеке.

Гхазкхул, в свою очередь, вёл охоту лично на Йаррика. Для оркского вождя уничтожить врага, который пережил его хватку, было делом чести. Но каждый раз, когда орки прорывались к штабу, штаб оказывался пуст, а с флангов их встречали танки «Леман Русс». Йаррик не просто отсиживался — он превращал Армагеддон в ловушку: оставлял ульи, в которых орки застревали, как мухи в смоле, и бил по растянувшимся колоннам когтями гвардейских полков.

Несмотря на все усилия, Третья война за Армагеддон не закончилась полной победой. Орки были отброшены, но не уничтожены. Йаррик, судя по всему, принял это как должное: война с такими врагами не заканчивается, она лишь берёт паузу. Легенды упоминают, что после последней крупной битвы он приказал повесить на воротах улья Хадес табличку: «Гхазкхул приходил и был избит. Гхазкхул вернётся. Мы вновь будем избивать его». Правда это или нет — неважно. От Йаррика ждали именно такого.

В книге правил пятой редакции Warhammer 40,000 имя Йаррика стоит в одном ряду с Гхазкхулом и Марнеусом Калгаром. Это не просто дань модели на полке. Это признание того, что в 41-м тысячелетии архетип комиссара, способного одним взглядом вдохновить армию, а вторым — убить, начинается с него. Он — образец, которого цитируют в комиссариатских академиях: «Делай так, как Йаррик, и будешь прав; если сомневаешься — делай так, как Йаррик, но быстрее».

Его бонические импланты — это не украшение, а хроника боли. Через них он подключён к нарративу Армагеддона: рука, потерянная в поединке с пророком войны; глаз, который теперь смотрит из-под металлических век, не мигая, и видит страх в зелёных зрачках. Орки верят, что Йаррик может убить взглядом. Империум поощряет это суеверие. Поэтому комиссар носит глаз, из-за которого имя «Старый Гибельный Глаз» звучит как предупреждение.

Если рассматривать его как военную машину, Йаррик — это усилитель боевого духа. Если как человека — это пример того, что Империум может выжить, пока в нём есть хотя бы один безумец, который не верит в поражение. Он не был ни примархом, ни демоническим мессией; он был просто человеком. Но человеком, научившимся стоять, когда ломаются кости.

Историки Сегментума Солар спорят, был ли Йаррик «рождён Армагеддоном» или «Сам Армагеддон рождён им». Вторая версия ближе к правде. Его личность вросла в ульи, в их бронированные стены, в вентиляционные шахты, где до сих пор находят отметины от его когтя. Для солдат Армагеддонского Стального Легиона он больше чем командир — он фамильярный демон удачи, только этого демона войска Империума не боятся.

Современные хроники 41-го тысячествия уверенно связывают его судьбу с Гхазкхулом. Связь эта — не из тех, что разрываются победой. Это танец двух воплощений упрямства: зелёный пророк, получивший металлическое лицо благодаря выстрелу комиссара, и человек, получивший металлическую руку благодаря хватке пророка. Они обменялись кусками боли, и каждый носит в себе напоминание о другом. Такая война не может закончиться иначе, кроме как смертью одного из них — либо войной, которая переживёт их обоих.

В пространстве настольной легенды Йаррик — персонаж, который своим существованием объясняет, почему Империум ещё не рухнул. Он не спасает галактику каждый день, но он делает главное: учит миры, что даже когда небо пахнет гарью, а орки прут сквозь разломы, есть комиссар, который выйдет вперёд и скажет: «Стреляйте». В книгах правил он вдохновляет игроков не потому, что у него сильные характеристики, а потому, что его имя стало синонимом сопротивления.

Его наследие — это не только победы. Это лицо гвардейца, который видел, как Йаррик в одиночку перегородил коридор улья, и решил, что после этого умирать глупо. Это бонический глаз, ставший иконой, — его стилизованные изображения можно увидеть на боках танков, на стягах полков и на щитах бретонцев, подражающих старой гвардейской моде. В каждой диораме Второй или Третьей войны за Армагеддон рано или поздно появляется чёрная фигура с алым свечением глаза и когтем, поднятым в приветствии.

Йаррик не просил пощады, не просил отсрочки, не просил права умереть с честью — он принимал смерть только как случайность. Когда его спрашивали, чего он боится, он отвечал, вероятно, что боится лишь успокоиться. В этом весь его характер: комиссар, ставший титаном благодаря тому, что отказывался признавать границы человеческого тела.

Даже ирония судьбы уважает его. Персонаж, вырванный из оркского улья, обернулся против орков самым опасным оружием — знанием, что зелёная масса умеет уважать лишь того, кто не отступает. Таким был Себастьян Йаррик. Таким он останется в архивных сводах, пока хотя бы один комиссар будет носить фуражку.

Конец этой хроники не написан. Йаррик всё ещё принадлежит живому времени, вернее, войне, которая живёт дольше своих участников. Если Гхазкхул вернётся, он найдёт перед собой не миф, а сталь с остатками плоти и двумя светящимися точками вместо сердца. Это будет последняя глава — либо первая глава новой легенды, в которой старик с когтем вновь скажет оркам, что дорога на Армагеддон закрыта.