Маллет

МАЛЛЕТ И РЕРЕДОССКАЯ ВОЙНА

Маллет из рассказа «Ячейка» — фигура второго плана, но без таких людей сопротивление на Рередосе не протянуло бы и месяца. Он появляется со стороны, как нанятый клинок, и исчезает в огне, не оставив ни молитвы, ни прощального слова. В мире, где всё держится на вере в Святую Саббат и Императора, Маллет — аномалия: он не верует, а воюет.

Планета Рередос, некогда житница Империума в секторе Саббат, уже три года задыхается под пятой оккупантов. Агро-галереи, ещё недавно кормившие миллионы, теперь производят зловонную фиолетовую кашу для врага. В небе висят глифы — жужжащие эфирные устройства, выискивающие людей без разрешительных имаго. По галереям бродят серокожие монстры-экскубиторы, а воздух полон спор, разъедающих лёгкие. Сопротивление расколото на мелкие ячейки, связанные между собой только верой и обрывками зашифрованных сообщений. Маллет попал в одну из таких ячеек — ту, которой командовал Бедло.

О происхождении Маллета хроника умалчивает. Ясно одно: он не местный, или, по крайней мере, давно перестал быть частью гражданской жизни. Его называют наёмником, и это слово прилипает к нему, как пыль подулья. Он не произносит речей, не молится, не участвует в ритуалах. Он сражается. В мире, где каждое слово может оказаться предательством, молчаливый профессионал — почти роскошь. Бедло терпит его, потому что знает цену такому бойцу; Ревере, старый айятани, называет Маллета трудным человеком, и эта формулировка звучит почти как приговор.

В сцене на складе оружия характер Маллета проявляется с предельной ясностью. Бойцы ячейки выбирают себе стволы: Шуи берёт лазерный карабин, Эйлли — лазган, оба набивают карманы боеприпасами. Маллет отказывается от огнемётов, хотя Бедло буквально помешан на них с тех пор, как разбил свой неисправный лазган. Причина у наёмника не капризная, а практическая: для огнемётов фактически невозможно достать нормальную огнесмесь. В осаждённом подулье это не оружие, а обуза. Маллет не хочет спорить с командиром. Он вообще не любит спорить — он предпочитает делать. Его собственный выбор — «верный автоган» и длинноствольный лазган на плече. Автоган для ближнего боя, лазган для точности. Плюс нож, который он умеет использовать быстрее, чем противник успевает моргнуть.

Оружие маскируют под груз выпивки. Маллет и Бедло ложатся в тележку, сверху их накрывают бурдюками с вонючим пойлом, которое ячейка варит специально для оккупантов. Безоружные мальчики впрягаются в тележку и тащат её через ничейную землю. Оккупанты не тратят глифы на наблюдение за подульем: солдатам разрешено спускать пар в тавернах и притонах, это делает их более послушными при исполнении тягостных обязанностей. Потому тележка с «контрабандной выпивкой» проходит почти беспрепятственно. Маллет лежит среди бурдюков, чувствуя, как перекатывается вонючая жидкость, и ждёт. Война для него — не порыв, а ремесло: стиснул зубы, дождался момента, вышел из укрытия и стреляй.

Театр «Барабан» — место сбора вражеских солдат. По плану Шуи должен был провести разведку, но вместо этого попадает в засаду. Более двадцати хорошо вооружённых солдат явно ждали ячейку. Шуи стреляют в колено, затем в другую ногу, а потом забивают на сцене — для развлечения. Крики доносятся до кухни, где замерли Бедло, Маллет и Эйлли. Эйлли, совсем мальчик, трясётся и не может вымолвить ни слова. Маллет протягивает ему лазган. Хлопает по спине с такой силой, что едва не швыряет вперёд, — вероятно, это его способ ободрить. Для Эйлли этот жест становится последним воспоминанием о нормальном человеческом контакте перед тем, как он войдёт в темноту театра.

Бедло поднимает палец — приказ. Маллет встаёт рядом с ним, готовый к бою, как всегда. Они проходят сквозь двери в темноту. Бедло включает зажигательное устройство огнемёта, и оранжевый свет выхватывает из тьмы ряд врагов. Те тоже готовы, и их множество. Эйлли слышит дребезжащий звук — это его собственный лазган упал на пол. Он выронил оружие. А Маллет первым открывает огонь. Он сражался всю свою жизнь. Он участвовал в стычках и засадах; он воевал на фронте и отступал одним из последних; он сражался на любом расстоянии, мог стрелять из любого оружия и переходил врукопашную, когда не оставалось иного выбора. Эти строки — не похвала, а краткая биография солдата, который научился выживать там, где другие умирали.

Отношения Маллета с Бедло всегда были напряжёнными. Напряжение прорывается наружу на заупокойной службе по Веско. Веско погибла при налёте экскубиторов, спасая товарищей. Айятани Ревере произносит пламенную речь о жертве, о славе соратницы Императора, о том, что долг и страдания — лишь путь к свету. Шуи, впечатлённый, едва не аплодирует. Бедло говорит, что Веско погибла бы, будь у них лучше оружие. Маллет сидит на корточках спиной к стене и разбирает лазган Бедло. Он не поднимает головы, не присоединяется к обряду. Создаётся впечатление, что для него Веско никогда не существовала. Это бесит Бедло. Он выбивает лазган из рук Маллета кулаком.

Ответ Маллета мгновенен и смертелен: нож приставлен к горлу командира, прежде чем кто-либо понимает, что случилось. Секунды тянутся, священник оценивает обстановку. Одно неверное движение — и ячейка потеряет и командира, и наёмника, а возможно, и всех остальных. Ревере знает, что Маллет трудный человек, а Бедло крайне взвинчен. Он подмигивает, громко смеётся, смеётся долго, широко открыв рот. Этот смех разряжает ситуацию. Маллет убирает нож, подбирает упавший лазган и возвращается к прежней работе — словно ничего не произошло. Бедло поправляет куртку и успокаивается. Инцидент исчерпан, но он ярко показывает: Маллет не раб и не подчинённый. Он — опасный инструмент, который может повернуться против того, кто забыл дистанцию.

Показательна его реплика в разговоре о новых рекрутах и оружии. Ревере обещает, что ячейка в агро-галереях сильна и поможет им: будут новые бойцы, новое оружие. Маллет, настраивая прицел лазгана, поднимает взгляд и сухо роняет: «И больше смертей». Это не цинизм ради цинизма. Это формула войны. Каждое оружие — магнитом для смерти; каждый рекрут — потенциальный труп. Ревере говорит о легендах, о том, что Император спасёт Рередос и умирать будут только враги. Маллет не спорит. Он просто знает то, что знает.

В бою Маллет — идеальный профессионал. Он не делает лишних движений, не тратит патроны на крики. Его автоган трещит, когда остальные ещё пытаются понять, что происходит. Он первый открывает огонь. В пересказе Эйлли, который от страха роняет лазган и видит бой как сквозь воду, именно выстрелы Маллета остаются последней нитью, связывающей мальчика с реальностью. Эйлли не услышал треска лазгана Маллета, но видел отблески выстрелов. Этот образ — отблески чужого огня в темноте — становится символом сопротивления: даже когда один боец цепенеет от ужаса, другой продолжает стрелять.

Маллет — не герой в обычном смысле слова. Его не вдохновляют легенды, он не ждёт чуда, он не верит в освобождение. Он верит в прицел, в перезарядку, в угол обстрела. Именно такие люди держат оборону в тысячах ульев Империума, когда вокруг гаснет надежда. Их имена редко попадают в святцы, их смерть не оплакивают хоралы. Но пока Маллет стоит рядом с командиром и первым открывает огонь, ячейка ещё может сражаться. Возможно, он погибнет в театре «Барабан», как и многие. Возможно, выживет и скроется в подулье, чтобы снова появиться в другом конце галактики с тем же автоганом. Рассказ оставляет его на пороге боя, и это правильно: наёмник не требует эпилога.

История Маллета вписана в более широкую хронику Саббат-миров. Эти миры стоят на границе Империума и Хаоса, и здесь война длится поколениями. Наёмники вроде Маллета — необходимая изнанка войны: люди, которые воюют не за веру, не за Императора, а за то, чтобы увидеть следующий рассвет. Они не носят аквил на доспехах, не получают медалей, не оставляют вдов с пенсионами. Они остаются в памяти как трудные, молчаливые фигуры на корточках у стены, разбирающие чужой лазган. И когда гаснет свет и слышен вой врагов, именно Маллет первым поднимает оружие.

Его конфликт с Бедло — не просто ссора двух разных людей. Это столкновение двух типов солдат: идеалиста, который видит в войне крестовый поход, и профессионала, для которого война — ремесло. Бедло нуждается в вере, чтобы вести людей на смерть. Маллет нуждается только в боеприпасах. Он не оскорбляет память Веско сознательно — он просто не умеет по-другому. Для него мёртвые — это мёртвые, их не воскресить молитвой. Своё уважение он выражает делом: в следующий бой он пойдёт рядом с Бедло и будет стрелять так же точно. Если это не уважение, то что?

В грязном подулье Рередоса, где каждый вдох отдаёт фиолетовой гнилью, а небо патрулируют глифы, Маллет становится символом выживания. Он не носит знаков отличия, но его поведение выдаёт ветерана. Он спокоен в моменты, когда другие паникуют. Он молчит, когда другие кричат. Он работает, когда другие молятся. Он берёт оружие и идёт в темноту — потому что это его работа. Возможно, именно таких людей Творец Империума имел в виду, когда создавал миллиарды безымянных солдат. Их не помнят поименно, но без них Империум пал бы за первую же ночь.

Хроника Маллета заканчивается там, где начинается бой. Мы не знаем, сколько врагов он успел уложить, не знаем, пробил ли его доспех чужой болт, не знаем, дожил ли он до рассвета. Мы знаем только, что он был готов. «Маллет встал рядом с Бедло, готовый к бою, как всегда». Как всегда. Эти два слова — вся его биография. Маллет — человек, который всегда готов. Он отступал одним из последних, он сражался на любом расстоянии, он умел всё, что требует война. И в последний миг, когда двери театра распахнулись и оранжевое пламя выхватило из тьмы силуэты врагов, Маллет не дрогнул. Он первым открыл огонь.