Комиссар Борски

В галактике, где каждый мир — это либо храм, либо могила, а каждый солдат — лишь винтик в бесконечной мясорубке Империума, комиссар Борски занимает своё место среди тех, кто делает войну не просто ремеслом, а священным долгом. Он появляется на страницах хроники Уильяма Кинга «Чёртовы мародёры» как один из тех офицеров, чья преданность Императору измеряется не числом врагов, а числом собственных солдат, которых он готов отправить на смерть ради победы — и, если потребуется, расстрелять за трусость. Борски — комиссар роты «А» полка Имперской Гвардии «Чёртовы Мародёры», действующего на планете Х’тра, мире смерти, покрытом ядовитыми джунглями и кишащем враждебной фауной. Здесь, в испарениях древесных выделений, среди липкого мха и гигантских деревьев-полисов, его рота уже почти шесть месяцев ведёт изнурительную кампанию против мятежников, которые, по всем признакам, продали души тёмным силам. Х’тра — это не просто место службы; это испытание веры, где каждый вздох может оказаться последним, а каждый глоток воздуха — ядом. Но Борски, кажется, создан для этого ада: его шинель всегда безупречна, серебряные черепа-пуговицы сверкают даже в лунном свете, пробивающемся сквозь кроны, а моложавое лицо, лицо фанатика, выглядит так, будто его высекли из кости. Именно его Ниппер — ветеран уличной банды с мира-улья Транкс, ставший рядовым Имперской Гвардии, — сравнивает со скелетом, отмечая удивительную чистоту комиссара, когда все остальные выглядят так, будто искупались в бассейне с потом. Комиссар носит фуражку, плотно сидящую на голове, и прозрачную маску-респиратор, сквозь которую видно его молодое лицо. Это не просто защита — это символ его отделённости от солдат, его статуса представителя Комиссариата, которому дозволено карать и миловать, но не смешиваться с толпой. Борски принимает командование в момент, когда рота «А» обескровлена. В трёх последних ночных боях погибли товарищи, днём идут окопные перестрелки, и тридцать или около того выживших солдат держат позицию, получив приказ удерживать её как можно дольше, прежде чем их отбросят назад. Люди устали до предела, нервы натянуты, и Ниппер замечает, что его тревога не укрылась от пристального взгляда комиссара. Борски — не просто командир, он хищник, охотящийся на слабость. Его присутствие ощущается физически: когда сержант Краск, запинаясь, говорит: «Если Ниппер говорит, что там что-то есть, я склонен верить ему, сэр», Борски смотрит на сержанта так, будто способен оценить преданность Краска Императору одним лишь взглядом. Это взгляд исповедника, который видит душу и определяет, достойна ли она спасения или только пули. Ночь, о которой идёт речь, становится переломной. Ниппер, следящий за джунглями с ноктоскопом, чувствует неладное — слишком тихо, слишком спокойно. Сал, санкционированный псайкер, принимает большую дозу багровых ведьминых спор и сообщает, что чует ментальные оболочки людей, но странно искажённые. «Похоже, что это мятежники», — говорит она, и в её голосе звучит страх. Борски реагирует мгновенно: «Сержант, это точно не обезьяны, — сказал он, выхватывая пистолет. — Приготовиться к обороне, солдаты. За Императора!» Он не утруждает себя сомнениями, не переспрашивает псайкера, не анализирует — он действует. Именно так комиссар и должен вести себя: вера в Императора и собственное чутьё заменяют ему стратегические выкладки. Когда начинается бой, Борски произносит свою знаменитую речь, которая врезается в память Ниппера: «Император поможет вам тогда и только тогда, когда вы будете храбро сражаться! — прогремел голос комиссара. — И демоны ада пожрут тех, кто струсит! Я лично прослежу за этим». Он поднимается во весь рост перед своими людьми, не обращая внимания на отсутствие укрытия, под лазерными вспышками, и Ниппер восхищён его мужеством — или тем, что сам считает мужеством. На самом деле это, возможно, фанатизм, возведённый в степень абсолютной уверенности в собственной правоте. Солдаты замирают. Нытьё и болтовня прекращаются. «Вера — наш щит! — продолжает Борски. — Мы — оружие в руках Императора, и мы будем достойны этой великой чести. Мы сокрушим неверных!» Эти слова передают суть его мировоззрения: солдат — не человек, а орудие; война — не ужас, а служение; трусость — не слабость, а предательство. Борски не просто командует ротой — он отправляет её на смерть с именем Императора на устах, и сам готов умереть первым. Однако его храбрость не безрассудна — она расчётлива. В бою, когда Ниппер замирает под огнём, именно крик Борски «Ниппер, ложись!» спасает ему жизнь. Пуля из болт-пистолета комиссара проходит там, где только что стоял рядовой, и Ниппер, обернувшись, чтобы поблагодарить, видит, что комиссар уже занял другую позицию, укрывшись за поросшим грибком деревом. Борски постоянно в движении, он не задерживается на одном месте, он — везде, где его люди больше всего нуждаются в примере. Он не просто кричит — он стреляет, и его болт-пистолет оказывается таким же смертоносным, как его речи. Враги — это не просто мятежники. В их рядах — джетбайки, летающие под кронами деревьев, стрелки, вооружённые лазерными винтовками, и тяжелый робот-убийца с цепным мечом, модифицированный для резни в зарослях. Противник использует сюрикеновые катапульты — оружие, которое обычно ассоциируется с эльдарами, но здесь его используют повстанцы, вероятно, получившие тёмные технологии. Борски не удивляется ничему: для него любой враг, не поклоняющийся Императору, — еретик, и его происхождение не имеет значения. Когда робот прорубается сквозь мох, Ниппер уничтожает его выстрелом из подствольного гранатомёта, обрушив в болото; комиссар же тем временем не теряет ни секунды, перекрикивает грохот и направляет своих людей. После боя, когда противник всё-таки прорывает оборону — сотни вражеских солдат движутся перебежками, поддерживаемые десятками джетбайков — Борски отдаёт приказ, который ему явно ненавистен: «Все назад! Отступаем! — кричал он, и в его голосе были заметны нотки горечи. — Комиссар не любил отступать». Это одна из важнейших черт его характера: отступление для него — поражение, а поражение — позор. Но он прагматик: он знает, что удерживать позицию больше невозможно, иначе рота погибнет целиком. Он выбирает сохранить солдат, хотя его душа жаждет стоять до конца. Эта горечь — цена, которую платит комиссар, когда верность Императору сталкивается с военной необходимостью. Дальнейший марш становится испытанием уже не только для солдат, но и для морали самого Борски. Они получают приказ: через стандартный день корабль «Божественное Возмездие» начнёт орбитальную бомбардировку Синей Зоны, чтобы остановить полномасштабное восстание. Это означает, что джунгли, по которым они идут, будут уничтожены, а с ними — и всё живое, включая, возможно, тех, кто не успеет выбраться. Ниппер размышляет о красоте леса и бессмысленности войны, но гонит эти мысли. Борски же, вероятно, не испытывает ни сожалений, ни колебаний: бомбардировка — это инструмент очищения, и он приветствует его. Когда раненый лейтенант Микалс, не в силах идти, просит комиссара об избавлении, Борски не колеблется ни секунды. Он убивает своего офицера — быстро, без лишних слов, без прощания. Это может показаться жестокостью, но для комиссара это акт милосердия и прагматизма: Микалс не может идти, его всё равно бросят, а пленение еретиками принесёт ему муки худшие, чем смерть. Борски берёт на себя эту казнь, потому что никто другой не решится, и потому что это его работа — снимать груз с души солдат, оставляя им только веру. Это не первый и не последний подобный акт в его карьере. Продолжая марш, отряд находит тело лояльного разведчика, пойманного в паутину паука-фантазма. Борски, вероятно, лишь бегло осматривает останки — смерть разведчика не вызывает у него эмоций, это часть войны. Засада с сюрикеновыми катапультами уносит жизни Глина и Ханта, тяжело ранит Трака, но Борски ведёт группу дальше, не позволяя панике распространиться. Его фигура — непоколебимый стержень, вокруг которого собираются выжившие. Даже когда его люди деморализованы, он своей жёсткой уверенностью заставляет их двигаться. Борски — это воплощение Комиссариата: он следит не только за дисциплиной, но и за духом. Он знает, что Император помогает тем, кто храбро сражается, и что трусы будут пожраны демонами ада — в его устах это не метафора, а реальность. Он сам готов встретить этих демонов, если понадобится, и не отступит перед ними ни на шаг. Его вера — не показная, она выжжена в нём дотла, и именно эта вера даёт ему силы сохранять безупречную шинель в джунглях, где всё гниёт и покрывается слизью. Символично, что Ниппер подмечает: «Удивительно, как ему удалось сохранить свою форму такой чистой?» Это не просто наблюдение — это метафора. Борски остаётся чистым среди грязи, верным среди ереси, живым среди смерти. Его серебряные черепа-пуговицы — напоминание о том, что смерть всегда рядом, но он её повелитель, а не слуга. Он носит символы смерти на груди, потому что для него смерть — инструмент Императора, и он готов использовать его без сожаления. В романе «Чёртовы мародёры» Борски — не центральный персонаж, но его роль огромна. Он — тот самый комиссар, который превращает разрозненных солдат в орудие Императора. Он не позволяет им сломаться, он ведёт их через ад, и он же, если потребуется, расстреляет любого, кто усомнится. Его действия могут показаться бесчеловечными, но в контексте Империума, где человеческая жизнь ничего не стоит, а вера — единственное спасение, Борски — образец комиссара. Он не пьёт, не бранится, не панибратствует с солдатами; он — функция, а не человек. И всё же в его горечи при отступлении, в его крике «Ниппер, ложись!» видно, что под бронёй фанатика бьётся живое существо, способное на заботу. Он спасает Ниппера не потому, что тот ему симпатичен, а потому что Ниппер — солдат Императора, и каждый солдат бесценен. Так комиссар Борски остаётся в памяти как один из тех офицеров, чьими руками Империум держится на плаву: жёстких, безжалостных, но преданных до конца. Его судьба после событий на Х’тре неизвестна из этих фрагментов, но можно не сомневаться: если он выжил, он продолжит своё дело — где-нибудь в другом аду, с другой ротой, с тем же серебряным черепом на груди и с той же верой, которая сильнее любого оружия. И если когда-нибудь ему суждено пасть, он падёт с именем Императора на устах, а его шинель останется безупречной даже в момент смерти — потому что для него не существует иного способа умереть, кроме как стоя и сражаясь.