Ницин

Пожилой аколит. Это первое, что замечает всякий, кто видит Ницина в деле. Второе — что возраст не делает его медленнее в тот момент, когда нужно убрать нож в ножны, а плазмаган поднять к плечу. Третье — что за ним тянется прошлое, о котором он не говорит, но которое объясняет почти всё: и привычку молиться над машинами, и недоверие к начальству, и странную благодарность, приковавшую его к Инквизиции крепче любых цепей.

Ницин не искал службы у Харсека. Судьба сама привела его на дно Империума — в тюремную колонию, куда попадают те, кто слишком много читает и слишком смело думает. Глубокие изыскания в древней еретехнике стали для него приговором ещё до того, как приговор вынесли официально. Он копался в запретных схемах, в обрывках знаний, оставленных тёмными веками, и — куда страшнее для тюремщиков — начал распространять среди подчинённых идеи свободомыслия, почерпнутые в древних запретных текстах. В глазах Адептус Механикус и Сороритас такое не прощается. Ницин оказался за решёткой, а его семья — в концлагере, где участь заключённых обычно решалась без суда и следа.

Харсек вытащил их всех. Это та деталь биографии, которую Лукан Вон запомнил крепко: инквизитор забрал Ницина и его родных из лагеря, после чего старый солдат стал вечным должником. Долг перед Инквизицией в сорок первом тысячелетии — не абстрактная метафора. Его платят кровью, потом, верностью и готовностью делать то, что другим кажется святотатством. Ницин платил. Молча, без жалоб, с профессиональным спокойствием человека, который уже видел, как ломаются люди и машины.

В отряде Лукана Вона Ницин занял место заместителя командира. На первый взгляд это звание не значило почти ничего: отряд маленький, миссии грязные, а командование в руках Вона. Но Ницин был тем, кто превращал планы в реальность. Когда Лукан говорил «Ты знаешь, что делать», это был не вопрос. Это была интонация человека, привыкшего полагаться на старика, который не подводит.

Миссия на Ранд-XXI началась с того, что транспортник сел на посадочную площадку у крепости-скита Сестёр Битвы. Вооружённая Сестра встретила отряд с явным намерением стрелять, и аколитам пришлось убить её из пробивных лазганов. Тело Вон сбросил в пропасть. Группа начала долгий спуск по лестнице, ощущая себя мишенью на открытой местности. Ницин не спорил и не суетился; он экономил дыхание, как старый солдат, знающий, что впереди ещё много шагов.

У стены скита отряд нашёл служебную дверь, украшенную гладкой лилией из тусклой стали, отполированной ветрами до серебряного блеска. Рядом с входом — маленькая клавиатура под металлическим черепом с красным огоньком в левой глазнице. Лукан повернулся к Ницину: «Ты знаешь, что делать». Пожилой боец вытащил из набедренного кармана гладкий серый инфопланшет, повернул его в ладони, шевеля губами, и медленно повёл устройство вниз по панели цифрового замка. Щёлкнуло, красный свет погас, ожил зелёный. Дверь скользнула в сторону — перед отрядом оказался маленький лифт, способный вместить четверых.

Кабина лифта дрожала, будто чувствовала присутствие захватчиков. Лукан стоял, прижатый к Ницину; слева торчал Святоша, державший оружие над головой, словно на параде. Вону пришло в голову, что при сильном толчке лазган может сработать и отстрелить ему ухо. Ницин в этой тесноте сохранял спокойствие, и это спокойствие передавалось остальным.

Подземелье оказалось складскими помещениями. Когда отряд добрался до дальней двери, Лукан услышал шаги и дал сигнал — бойцы встали по двое у входа. Ницин тихо присел, отложил плазмаган и вытащил нож. В зал вошла девушка лет семнадцати, в рясе послушницы, с закатанными рукавами, бормочущая себе под нос, будто пытаясь что-то вспомнить. Она не выглядела крепкой или опасной. Святоша вопросительно махнул рукой, Салия подняла бровь. Андус уже вытащил нож, но Лукан, подойдя с лазганом, просто ударил девушку прикладом по голове. Она рухнула — беззвучно, как срезанное тело.

Пока Таша доставала бечёвки, Ницин помогал перетаскивать бессознательную послушницу в тень. Святоша, глядя на старика, процедил: «Ты дал слабину, дедуля. Сначала даёшь слабину, потом становишься медленным. Сделавшись медленным, становишься мёртвым. Запомни это». Ницин отступил на шаг и ответил с достоинством: «Если захочу услышать твоё мнение, дам тебе знать. Всё, пошли». Лукан знал подоплёку этой стычки: где-то у Ницина есть семья, Харсек вытащил их из концлагеря, и старый солдат не имеет права расслабляться. Но у старика хватало выдержки не оправдываться перед циничным бандитом.

Спустившись из кладовой, отряд обнаружил когитатор в маленькой часовенке. Святые и мученики смотрели со стен, а над контрольной панелью выступал символ Адептус Механикус — шестерня-и-череп. Лукан спросил: «Знаешь, как заставить его работать на нас?» Ницин улыбнулся. Он подошёл к пульту, коснувшись хохолком седых волос висячего канделябра, положил вещмешок и достал из него небольшой переносной терминал, обёрнутый в красную кожу наподобие старой книги. «Инфоджинн, — пояснил он, похлопав по терминалу. — Один из лучших в распоряжении Харсека, несомненно».

Ницин вставил кабели в порты когитатора и прошептал короткую молитву. Потом добавил, почти извиняясь: «И я кое-что добавил от себя, уж простите моё неполное доверие начальству. Так, теперь подождём сопряжения машинных духов...» Эта фраза раскрывает в Ницине больше, чем любое донесение: он служит Харсеку, но доверяет не до конца. Он вносит собственные доработки в инструменты, которые ему дают, — потому что знает: в Инквизиции даже лучший инфоджинн может оказаться поводком.

Пока машины ворковали и щёлкали, в комнате над ними завыла сирена. Тревожный вой ровно накатывал, как взрывная волна. Таша проверила настройки лазгана. «Плохо дело». Ницин крикнул через плечо: «Это не из-за меня! Соединение пока в процессе, мне нужно ещё немного времени». Лукан огрызнулся: «У тебя его нет!» Командир лихорадочно прикидывал, как отряд засекли: транспортник, лифт, скрытые датчики? Сирена продолжала реветь, словно над ними бесновалось чудовище.

Ницин знал своё дело. Именно глубокие изыскания в древней еретехнике и довели его до тюремной колонии, но эти же изыскания сделали его экспертом по когитаторам. «Готово! — объявил он. — Терминал запирает все аварийные выходы, вырубает основное энергопитание оборонительных лазеров и посылает сообщение о пожаре в общежитии. Это должно сбить их с толку». Затем, убирая устройство, добавил: «Вот так. Гермозатвор к тюремным камерам открыт». Не прошло и минуты, как старик превратил вражескую крепость в дезориентированный муравейник: тревога поднята, выходы заблокированы, лазеры без питания, а в общежитии якобы пожар. Он не просто взломал замок; он переиграл систему обороны скита.

Ницин снова поднял плазмаган. Вой сирены, казалось, не беспокоил старого солдата; руки его были тверды, глаза смотрели вперёд. Отряд побежал вниз по пожарной лестнице. Когда Лукан завернул в коридор, из-за подпорки выглянула Сестра Битвы с болтером. Вон бросился на пол, стену за его спиной раскололи взорвавшиеся заряды. Выстрелив, Лукан попал женщине в плечо, но луч лазгана рикошетит от полированного доспеха. Позади него что-то взвыло — шар перегретой плазмы прожёг Сестру насквозь, и она рухнула замертво. Даже самая искренняя вера бессильна против такой раны. Это был выстрел Ницина: профессиональный, без колебаний, без жалости.

Бой продолжался. В коридорах скита Салия использовала гранаты, чтобы сдержать Сестёр с цепными мечами. Отряд отступил в комнату с мониторами, где их настигла настоятельница скита. Ницин выстрелом из плазмагана уничтожил её цепной меч, а Святоша взял её на прицел. Настоятельница отказалась подчиняться и обвинила аколитов в служении Губительным Силам. Лукан отрицал это: они пришли забрать псайкера. Ницин тем временем подтвердил, что дверь в тюремный блок открыта.

В тюремной камере Лукан увидел девушку с выстриженными волосами, в цепях — сестру Церру. Две Сестры проводили ритуал с кровью и песнопениями, пытаясь запечатать её силы. Ницин убил обеих выстрелами из плазмагана. Без лишних слов, без сомнений. Для него это была работа: убрать препятствия, открыть путь, спасти ту, ради кого Харсек отправил отряд. Настоятельница пыталась остановить их, объясняя, что ритуал необходим для сдерживания псайкера, но Лукан не слушал. Таша сделала Церре инъекцию успокоительного, и отряд начал отступление.

Во время перестрелки настоятельница попыталась задушить Церру, и Лукан убил её выстрелом в упор. Ницин в эти минуты прикрывал группу, держа плазмаган наготове. Он не задавал вопросов о моральной стороне операции — или задавал их раньше, ещё на этапе планирования, когда выразил недовольство тем, что задание является святотатством. Вон тогда напомнил ему о приказе Харсека. Ницин подчинился, но сомнение осталось в нём. Оно не мешало ему действовать — лишь добавляло горечи.

Ницин — фигура двусмысленная. Он преступник перед лицом Империума, потому что искал знания и учил других думать. Он же — безупречный инструмент Инквизиции, потому что должен за своё спасение. В его биографии причудливо переплелись вина и благодарность. Он может отключить оборонительные лазеры крепости Сороритас, а затем прошептать молитву машинному духу; он может убить двух Сестёр плазмой и в следующую минуту помочь перетащить оглушённую послушницу, чтобы не оставлять её в опасности. Святоша называет его слабаком за то, что он не пустил нож в ход против девчонки. Но слабость Ницина — это не трусость. Это остатки человечности, которые уцелели под слоем инквизиторской выучки и тюремной пыли.

Харсек хорошо умеет подбирать людей. Ницин не боец первого ряда — он техномаг, взломщик, человек, который умеет разговаривать с машинами на их языке. Он носит с собой инфопланшет, инфоджинна в красной коже, вещмешок с необходимым инструментарием. В бою он берёт плазмаган — тяжёлое, требовательное оружие, которое прощает только тем, кто не боится его жара. Ницин не боится. Он слишком многое видел, чтобы бояться перегретого плазменного шара; он видел вещи похуже.

Настоящее имя Ницина в записях Харсека, вероятно, записано где-то в глубине архивов, среди дел, помеченных грифом ограниченного доступа. Для отряда он просто Ницин — старый солдат, который знает, что делать с замком, когитатором и неожиданной Сестрой. Его возраст и опыт одновременно и его броня, и его уязвимость. Святоша прав в одном: мир не прощает слабости. Но Ницин не слаб. Он просто носит свою силу тихо, без бравады, как носят старую, проверенную реликвию.

Ранд-XXI стала для него очередной страницей долгой книги долга. Он не спрашивал, почему нужно спасать именно эту псайкершу и почему Сестры Битвы считают её ведьмой. Он выполнил приказ. И когда позже на корабле «Солярный пассат» Лукан Вон предстал перед Харсеком в бирюзовом саду, Ницин, скорее всего, снова был где-то рядом — чистил плазмаган или перебирал кабели инфоджинна, готовый к следующей миссии. Такие люди не уходят на покой. Такие люди исчезают только тогда, когда долг полностью выплачен, а это в Инквизиции случается редко.

Если искать в Ницине символ, то это не меч и не молот — это ключ. Он открывает двери, которые заперты религией, техникой и страхом. Он открывает даже те двери, за которыми другие предпочли бы не видеть правды. Но каждый его шаг оплачен тем, что он больше не свободен в выборе. Ирония судьбы: человек, мечтавший о свободомыслии, прикован к чужой воле крепче, чем каторжник к галере. Может быть, именно поэтому он улыбается, когда говорит, что кое-что добавил от себя в инфоджинна. Это его маленький акт неповиновения — не начальству, а самой системе, которая думает, что купила его целиком.

В конце концов, Ницин из меньших зол — из тех тихих людей, которые не попадают в героические саги, но без которых эти саги рушатся в первый же день. Он остаётся в памяти как серый инфопланшет, приложенный к замку; как шёпот молитвы над когитатором; как шар перегретой плазмы, летящий в Сестру Битвы. И как старик, который посмотрел на Лукана после удара прикладом по голове послушницы и кивнул, убирая нож в ножны. Потому что в Империуме иногда единственный правильный поступок — это не убить, когда можешь убить, и продолжать жить с этим дальше.

Харсек использует таких людей. Он знает, что Ницин не предаст, пока жива его семья. Инквизитор мог бы держать старика на цепи страха, но выбрал более надёжный механизм — благодарность. И Ницин тянет эту цепь под названием «честь» уже много лет. Служба на Ранд-XXI была очередным звеном. Он не искал оправданий — ни для Сестёр, которые пытались запечатать псайкершу, ни для Харсека, который собирался использовать её как приманку. Он просто делал работу. И в этом — вся суть людей его породы: они не задают вопросы, потому что знают ответы заранее, и ответы эти редко бывают приятными.

К концу операции Ницин остался жив. Отряд выбрался из скита, выполнив задачу. Сестры Битвы понесли потери, системам обороны был нанесён ущерб, а Церра оказалась на свободе — хотя слово «свобода» для псайкера в руках Инквизиции звучит насмешкой. Ницин, вероятно, понимал это лучше других. Но он молчал, потому что молчание — тоже форма долга, а долги надо платить.