Эрастон

Эрастон — один из чумных десантников в отряде Катарра Фехта, и для отрядного летописца он оказывается самой неудобной фигурой. Он не ревёт семикратными проклятиями, как Оррион Гельминт, не хрюкает и не причитает, как бездумный Фейн, и не осыпает противника похвальбой и вызовами, как Керрдж Кишащий Личинками. Эрастон клянётся. Его боевая речь — не просто богохульство в имперском смысле, а обеты: он заключает пакты, даёт обещания и призывает клятвы момента; он торгуется. Сам он объясняет это так: когда его молитвы оказываются услышаны, он платит долги, чтобы его снова позвали. Но на вопрос Писца о том, кто именно отвечает на эти молитвы, Эрастон отвечает отказом: он не станет называть имена равных и соперников Чумного бога, а Писцу нечего предложить в обмен. В этом эпизоде проявляется вся его природа — он не продаёт знания за красивые слова и не даёт ничего бесплатно.

Облик Эрастона обманчив. Среди дородных, раздутых болезнью товарищей-ренегатов он кажется почти обычным: бледная кожа, усталые мешки под глазами, но взгляд быстрый, цепкий, ни на миг не теряющий остроты. Он не получил ярких даров Нургла, меняющих плоть, — во всяком случае, не демонстрирует их. Его доспехи не покрыты рунами, не истекают жидкостью и не переливаются плотью; они холодны и тверды, как сам воин. Временами Эрастон снимает их частично или полностью, чтобы двигаться тише, и этим умением он доведён до совершенства: крупные люди иногда умеют передвигаться так, словно они намного меньше. Это способность настоящего убийцы. Писец с оторопью замечает, что Эрастон может спокойно беседовать, одновременно разделывая павшего фермера от кожи до костей. Его холодная обыденность страшнее чумных язв.

Эрастон даже не пытается собирать вокруг себя клику, банду или толпу последователей. Он не подражает ни Керрджу, ни Гельминту-проповеднику, и у него нет чемпиона; он прямо считает, что союзники-чемпионы были бы для него мёртвым грузом. Это одиночка не потому, что слаб, а потому, что его сила — в дисциплине и расчёте, а не в стадном чувстве. В почти двухмесячном марше по Дастиньону отряд Фехта оставляет за собой раздувающиеся трупы, зернохранилища, полные мёртвых, отравленные колодцы, реки и ручьи, благословлённые гнилостными дарами Нургла, и поля, превратившиеся в месиво из крови, желчи и отходов. Воины практикуют семикратный ритуал: семь раз по семь трупов, семь шрамов, семь имён, семь ударов. Гельминт учит комбинации из семи атак — не убивать врага сразу, а давать ему шанс присоединиться к растущему отряду. Пленные пополняют ряды. Эрастон участвует во всём этом, но остаётся в тени, пока не наступает момент настоящего боя.

Когда планетарная оборона Дастиньона наконец собирает силы и бросает против отряда взводы с броневиками, Эрастон делает то, ради чего он, судя по всему, существует. Фейн скашивает врагов, как пшеницу, Керрдж изрыгает оскорбления и ядовитую слизь, Гельминт призывает благословения и проклятия Дедули, разя двухлезвийной косой. А Эрастон выслеживает офицеров. Он убирает их одного за другим — либо ловким ударом ножа, либо шокирующе обжигающим огнём богато украшенного плазменного пистолета. Иммунная система мира пытается организоваться, но теряет командиров и рассыпается. Эрастон не держит фланги и не кричит о славе; он просто отсекает головы, и этого достаточно. Он остаётся фигурой-загадкой: чумной десантник, который выглядит человеком, воин Нургла, не хвастающийся дарами, и убийца, который платит по счетам. Возможно, именно поэтому он страшнее всех гниющих берсерков отряда.