Аятани Цвейл

В длинных походах вера — такой же ресурс, как патроны, и Цвейл был тем, кто распределял этот ресурс. Официально он значился священником при Танитском Первом-и-Единственном, но для полка, выжженного дотла на Таннте, он был больше чем капеллан: он был голосом Императора в мире, где боги Хаоса шептали громче. Цвейл нёс свою службу не в часовнях, а в грузовых ангарах, среди семей полка, в окопах и на палубах кораблей, которые давно заслужили металлолом. Когда «Высочество Сир Армадюк» стонал под давлением варпа, именно Цвейла Гаунт послал успокаивать перепуганных женщин и детей, потому что слова священника значили больше, чем приказы комиссара. Призраки Танит не были набожны — их вера была выжжена вместе с родным миром. Но даже они слушали, когда Цвейл говорил о долге и искуплении, потому что его слова были не абстрактной доктриной, а обещанием, что смерть имеет смысл.

Но Цвейл был не просто утешителем. В кампании за Цивитас Беати он оказался в центре одного из самых горьких обманов Крестового похода. Когда Гаунт объявил, что женщина в священной купальне — не Святая Саббат, а самозванка Сания, Цвейл пришёл в ярость. Его вера требовала чуда, и он предпочёл гневаться на правду, чем признать, что святыня может быть ложной. Прошли недели, прежде чем истина пробилась сквозь благочестие. Осознав, что Сания — не более чем инструмент Хаоса, Цвейл выпил яд. Смерть настигла его не в бою и не от вражеского клинка, а от собственного отчаяния — или от руки тех, кто не прощает свидетелей обмана. Точные обстоятельства остаются спорными, но суть ясна: священник, всю жизнь учивший других отличать святое от профанации, сам оказался последним, кто увидел разницу.

Его фигура мелькает в хрониках похода с самого Гереона, где Призраки сходили с десантных барж под огнём К'эздрак'атт Шет Магир. Цвейл не держал в руках лазган, но его присутствие в списках офицеров было таким же обязательным, как шифр комиссара. Он выслушивал исповеди перед боем и отпевал павших, зная, что завтра, возможно, будет отпевать и тех, кто сегодня слушал его. В «Броне презрения» Цвейл снова возникает как источник напряжения среди офицеров — рядом с комиссаром Виктором Харком он олицетворял тот внутренний разлад, что разъедает любой долгий поход, когда вера и дисциплина начинают тянуть в разные стороны. Но даже в этом он оставался частью полка: Гаунт не избавлялся от него, а использовал, зная, что священник, сомневающийся в командире, всё же надёжнее, чем демон, сомневающийся в своей жертве.

Цвейл принадлежал к Адептус Министорум — той ветви Империума, что веками утверждала: вера — это щит. Но его собственная смерть показала: щит может оказаться ловушкой. Для Призраков он был и остаётся напоминанием о том, что святость — не панацея, а иногда — самый изощрённый способ предать. Именем Саббат было освящено много крови, но Цвейл заплатил за веру своей жизнью — и тем самым, пожалуй, доказал её искренность больше, чем любой проповедью. В архивах Инквизиции его смерть могла бы пройти как несчастный случай или самоубийство, но для тех, кто знал, это была цена слепоты.