Маддалена Дэрбилавд

В хрониках Крестового похода Миров Саббат редко отводится место тем, кто стоит за спиной наследников. Имперские писцы любят имена полководцев, комиссаров, чемпионов; они высекают на скрижалях даты великих битв и имена павших миров, но почти никогда не записывают биографию женщины, чья профессия — умереть раньше тех, кого она охраняет. Маддалена Дэрбилавд была именно такой: тенью, стеной и — когда потребовалось — жертвой. Она не командовала полками, не держала речь перед строем и не ломала хребты демонам в одиночку. Но без неё сын Ибрама Гаунта, Меритус Феликс Часс, не дожил бы до момента, когда отец признал его, а сама Маддалена стала той ценой, которую заплатила вергхастская честь за жизнь наследника Дома Часс.

Она родилась и выросла в Улье Вервун на Вергхасте — одном из тех миров, где аристократия не прячет первенцев за стенами дворцов, а отправляет их в Империум, чтобы те научились быть людьми среди огня. Вергхастская философия, которую Маддалена начала объяснять Гаунту и не договорила, предполагала, что телохранитель — не просто сторож, а наставник, живой урок долга и смерти. Внешне она была под стать этому уроку: почти обрита налысо, с гибкой скульптурной головой, тонкими чертами лица и необычайно красными губами — та деталь, которую запоминали все, кто видел её. Её глаза смотрели холодно и спокойно, как у человека, который давно решил, когда и за что умрёт. Бронированный комбинезон облегал фигуру, на бедре висела кобура, прикрытая красной тканью, — знак принадлежности к Дому Часс, а в руке она держала дорогой лазерный пистолет, украшенный так, словно это была фамильная реликвия, а не оружие.

Она впервые встретила Гаунта в его собственном жилище, и эта встреча едва не закончилась трупом. Гаунт, вернувшийся после долгого дня, не ожидал найти в своей комнате незваных гостей. Маддалена, услышав его шаги, атаковала первой — стремительно, молча, как учили. Схватка была короткой: Гаунт сбросил её, выронил меч, но сумел навести болт-пистолет на её лоб. Она в ответ нацелила лазерный пистолет ему в лицо. Несколько секунд они стояли друг против друга, два профессионала, каждый из которых готов был нажать на спуск. «Бросьте», — сказал Гаунт. «Вы — Гаунт», — ответила она. «Тогда это прискорбная ошибка». Гаунт приказал бросить оружие, и она подчинилась — но только потому, что поняла: перед ней не враг, а отец её подопечного. Она назвала себя: «Маддалена Дэрбилавд, лицензированный телохранитель Имперского Дома Часс, Улей Вервун». Тогда Гаунт впервые узнал, что у него есть сын.

Меритус Феликс Часс был тем самым сыном, рождённым после событий в Улье Вервун. Юноша пятнадцати-шестнадцати лет, светловолосый, с почти женственными чертами лица — он пришёл к отцу не для того, чтобы просить защиты, а чтобы учиться. Мать, Мерити Часс, решила, что будущему лидеру Дома полезно перенять у Гаунта боевой опыт. Маддалена, внешне чем-то неуловимо похожая на Мерити, была приставлена к мальчику как телохранитель и живое напоминание о том, что вергхастские дома не балуют наследников. На вопрос Гаунта, можно ли ей подождать снаружи, она ответила с той прямотой, что отличала её всю жизнь: «Он не покинет моего поля зрения». Эта фраза стала её негласным девизом. Она не спорила, не объясняла, не извинялась. Она просто делала свою работу.

На борту фрегата «Высочество Сир Армадюк» Маддалена оставалась тенью Меритуса, но, когда варп-двигатель корабля отказал и «Армадюк» выбросило в реальное пространство с потерей десяти лет, она оказалась рядом с Гаунтом. Корабельный вокс молчал — «накрылся», как она сухо заметила. Гаунт кивнул, проверил магазин пистолета и вышел в коридор. Маддалена последовала за ним. Её лицо было бледным, она быстро моргала, оглушённая переходом, но держалась на ногах и не отставала ни на шаг. Когда на корабль полезли твари В'хедуак, когда космические десантники — Сар Аф, Идвайн, Холофернэс — прорубались сквозь коридоры, когда погиб капитан Спайка и Гаунт принял командование, Маддалена была среди тех, кто шёл за ним на мостик. Она не была солдатом Имперской Гвардии, но её боевые навыки и аугметированная физиология делали её опаснее многих гвардейцев.

Отношения с комиссаром Вэйном Бленнером у неё не сложились с первой же встречи. Бленнер, человек с циничным складом ума и склонностью к ядовитым шуткам, попытался отстранить её от мальчика, чтобы Феликс «сделал что-нибудь» и не чувствовал стыда перед отцом. Маддалена лишь сжала челюсти и бросила ему в лицо: «Вы мне не нравитесь, Вэйн Бленнер». Тот парировал с обычной для него усмешкой, что если бы он беспокоился обо всех вещах в галактике, которым не нравится, он бы никогда не встал с кровати. Маддалена не стала спорить — она просто отвернулась и продолжила делать то, что делала всегда: охранять. Бленнер, при всём своём остроумии, признал в ней профессионала. Такие люди не тратят слов на врагов — они тратят патроны.

Настоящим полем её смерти стал Урдеш — мир-кузница, где Танитский Первый и силы Крестового похода столкнулись с элитными бойцами Анарха Сека, Сынами Сека. Во время одной из зачисток — той, где Крийд вела свою группу через забитый обломками переулок, — Маддалена сделала то, что заставило даже видавшую виды Тону Крийд изумлённо моргнуть. Она рванула вперёд с такой скоростью, что казалось, будто человеческое тело так не умеет. Вспышкой красного комбинезона она запрыгнула на бочку из-под топлива, оттолкнулась и одним прыжком перемахнула на крышу — почти три метра с ходу. Крийд, карабкавшаяся следом, мысленно назвала её «аугметированной трансчеловеческой сукой» — в этом грубом комплименте звучало уважение бойца к бойцу. Маддалена не обращала внимания на окрики, не ждала прикрытия. Она знала, что на крыше засел снайпер, и шла его убивать.

Она успела. Она подавила второго снайпера, заставила его укрыться, дала своим время подойти. Но пуля уже была в воздухе. Два выстрела из длинноствольной винтовки, произведённой на Урдеше, настигли её. Первый попал в бедро — отвратительно деформировал ногу, но оставил живой. Второй, в голову, был смертельным. Маддалена упала в кучу старых оконных рам на крыше, разбив стёкла, и осталась лежать, глядя в небо широко открытыми глазами. Её красный комбинезон стал по-настоящему красным: кровь залила лицо и волосы, капли прилипли к ресницам. Крийд нашла её и не поверила своим глазам: «Как женщина могла быть всё ещё жива с такой раной?» Она была жива, потому что её тело — укреплённое, аугметированное, доведённое до предела человеческих возможностей — отказывалось умирать даже тогда, когда это стало неизбежным. Она заморгала. Она выпустила вздох, который, казалось, опустошил её лёгкие. И она попросила Крийд позаботиться о Феликсе.

Маддалена Дэрбилавд умерла на крыше Урдеша, под дождём из осколков стекла и собственной крови, в руках у женщины, с которой они вместе шли в бой. Её смерть не была эффектной, не была отомщена в ту же минуту. Снайпер, убивший её, погиб позже — но не от руки Крийд, а от выстрела Нэссы, прошедшего через его позвоночник. Тело убийцы упало с крыши, и все увидели золотую эмблему Сынов Сека на его шее — лицо из золота с рукой, закрывающей рот. Символично: убийца носил личину молчания, а Маддалена унесла с собой в могилу то, что так и не сказала Гаунту о Вергхасте, о Мерити, о той философии, что заставляет дома посылать наследников в огонь.

Её гибель стала для Меритуса Феликса Часса точкой невозврата. Мальчик, которого она берегла от собственной тени, остался без неё — и, возможно, именно поэтому до конца кампании нёс в себе память о женщине, которая отдала жизнь за его право смотреть отцу в лицо без стыда. Для Крийд смерть Маддалены стала одним из тех уроков, которые не забываются: даже лучший боец может умереть от одной пули, даже самый быстрый прыжок не отменяет прицел снайпера. Для Гаунта она осталась короткой записью в списке тех, кто прошёл рядом с ним и не вернулся: имя без чина, без наград, но с профессией, которая в Империуме ценится дороже многих званий.

В архивах Танитского Первого Маддалену Дэрбилавд не найти среди героев, которым ставят памятники. Она не была ни гвардейцем, ни комиссаром, ни космодесантником. Она была телохранителем — одной из тех безликих теней, что сопровождают аристократов Империума, принимают пули, предназначенные другим, и умирают молча, чтобы их подопечные могли жить. Но именно такие, как она, держат на своих плечах ту хрупкую конструкцию, что называется Имперской знатью. Они — невидимая стража, чьи имена стираются из памяти, но чьи тела ложатся в фундамент династий.

Маддалена Дэрбилавд выбрала эту участь сама. Она могла бы служить в Гвардии, могла бы стать офицером, но предпочла частную войну — войну, в которой нет парадов и реляций, а есть только долг, клятва и граница между жизнью и смертью подопечного. На этой границе она и встретила свой конец. Умерла она так же, как жила: с оружием в руке, в красном комбинезоне, с именем Дома Часс на устах. И если где-то в записях Улья Вервун сохранилась строка о лицензированном телохранителе, который исполнил свой контракт до конца, то она — та самая Маддалена Дэрбилавд, что однажды сказала Гаунту: «Он не покинет моего поля зрения». И не покинул — даже когда её глаза уже смотрели в небо, а не на мальчика.

Позднейшие хроники Крестового похода упоминают её мельком: то ли в списке потерь, то ли в воспоминаниях Крийд, то ли в разговоре Гаунта с сыном. Но для тех, кто знал её, она осталась примером того, что верность — это не красивое слово, а способность умереть на посту, не дослушав фразу. Её последняя неоконченная реплика о вергхастской философии — «Вергхастская философия слегка другая…» — так и повисла в воздухе, как недосказанное завещание. И в этой недосказанности — вся её жизнь: короткая, точная, оборванная на полуслове. Она не была героиней в имперском смысле. Она была чем-то большим — она была щитом. А щиты всегда принимают удар на себя.