Грумман

Имя Грумман в архивах Орикана пахнет мокрой грязью, ладаном и перегоревшими предохранителями лазгана. Под этим именем скрывается человек, которому выпало дважды родиться: один раз — в Имперской Гвардии среди окопов, воронок и размытых баррикад, второй — в Инквизиции, где слово становится пулей, а пуля — словом. Официально его зовут Раум Грумман. Неофициально — просто Грумман, потому что тех, кто выживает после знакомства с этим именем, слишком мало, чтобы утруждать себя полным произношением. Но всякая истина — ложь, ждущая пересборки, и архивы упрямо хранят обе версии его рождения: кадианскую и гудрунскую.

О происхождении Груммана источники лгут с разной степенью убедительности. Одни называют его уроженцем Кадии — об этом говорят фиолетовые всполохи в глазах, характерные для людей, чьи лёгкие с детства натренированы на суровом воздухе крепости у Ока Ужаса. В глазах любого имперского чиновника эти глаза — документ. Другие называют его гудрунцем, и в этом тоже есть правда: он носил мундир 88-го Гудрунского стрелкового полка и командовал людьми, которые вскидывали лазганы под знаменем с гудрунской эмблемой. Кадианцы, потомки ветеранов, переживших падение Кадии, обычно не служат в иноземных полках. Но Империум — это огромная машина, где человеческая жизнь — лишь винтик, и винтик из Кадии вполне может оказаться в гудрунской обойме. Сам Грумман, судя по дошедшим записям, ни разу не удосужился опровергнуть ни одну из версий. Пусть те, кому это важно, ломают копья.

Мир, где Грумман получил свои капитанские погоны, архивы упоминают с неохотой. Это была цветущая местность, превращённая проливными дождями в вонючую трясину, полную выбитых снарядами воронок, затопленных траншей и размытых баррикад. Неделями лил дождь; солоноватая вода стояла в окопах, пока наконец не схлынула. К моменту, когда Грумман вытер капли с бритой головы и отряхнулся, перед ним лежала серая равнина ничейной земли, а за ней — зигзагообразная траншейная система последней цитадели кардинала-отступника. Лживая ересь предателя обратила верный Императору мир в бурлящий котёл злобы. Полку Груммана выпала работа по выжиганию заразы. Не самая почётная, но самая необходимая. Он участвовал в этом месяцами: оглушительный грохот войны стал для него ритмом жизни, а тишина — раздражителем. Планета давила на души тяжёлым грузом; тёмная меланхолия выталкивала на поверхность психики ощутимый, почти пугающий фанатичный пыл. Возможно, этим объяснялся невыносимо скорбный характер местных жителей. Грумман, воевавший на самых кошмарных полях сражений и побывавший на самых смертоносных мирах, признавал: ничто не было столь печальным, как этот мир.

Сухой период по метеорологическому сканированию должен был продлиться ещё девяносто семь минут. Адъютант Роуарен доложил об этом так, словно сам был прибором. Грумман кивнул: атака начнётся, когда прибудут фанатики из Церкви Мортифицированных. Лорд-инквизитор Гесслен даровал им честь пересечь ничейную землю и ударить первыми. Роуарен добавил: «И смерти». Капитан ответил: «Будем надеяться». Но признался, что нечто в этих людях тревожит его, несмотря на их очевидную преданность Императору. Тревожит — и правильно. Приближение фанатиков было слышно за версту: хлопанье кнутов, лязг вериг, звон колокольчиков. Толпа примерно из пятисот человек, ведомая обнажённым жрецом, который с энтузиазмом хлестал себя связкой цепей, представляла собой зрелище, от которого у любого здравомыслящего человека пересыхало в горле. Они были одеты в эклектические обноски немытых ряс, на многих — железные кляпы, разветвлённые еретические иглы, пронзающие кожу шей и подбородков, ошейники, покрытые изнутри шипами, ризы из колючей проволоки. Оружие — от старинных пороховых ружей до помятых лазпистолетов и чудовищных ревущих эвисцераторов. «Даже психам есть своё место», — прошептал Грумман.

Жрец прекратил бубнить песнопения и низко поклонился капитану Имперской Гвардии. «Император наблюдает за нами, и Его Великолепие принесёт нам победу». Грумман, человек дела, осведомился, сообщил ли лорд Гесслен о цели. Ответ был: «Истинный путь преданности лежит вдоль дороги черепов. Лишь через смерть мы достигнем спасения». Терпение капитана было на исходе — от этих фанатиков невозможно получить прямой ответ, не услышав отрывок из писания. После многих лет заучивания догм обитатели планеты иначе говорить просто не умели. «Значит, твои люди готовы начать атаку? Когда вы достигнете линии вражеских траншей, удерживайте их, пока не прибудут следующие за вами солдаты. Понял?» Жрец кивнул и ответил стихами: «Воля Императора ведёт нас к славе, но мы достигаем праведности, лишь силой принося его истину. Не может быть отдыха, пока живы еретики». Грумман, не до конца уверенный в словах зашагавшего обратно жреца, сказал: «Атакуйте, когда будете готовы».

Грумман не был религиозным фанатиком. Он был человеком, который знал писания так, как солдат знает устав: чтобы применять на практике. Цитата из Себастьяна Тора, сработавшая как отмычка к душе умирающего, была для него не молитвой, а паролем. Инквизиция ценит такие пароли. Но была и другая сторона: долгие месяцы на этом мире не могли не изменить человека. Грумман слышал слишком много проповедей, видел слишком много смертей во имя Императора, произносил слишком много правильных слов. Кто скажет, где кончается маска и начинается лицо? Может быть, именно поэтому он стал инквизитором — чтобы самому решать, какая истина нужна Империуму.

Пока Грумман собирал своих солдат и ждал сообщения от выходивших на позиции подразделений Адептус Сороритас лорда Гесслена, фанатики на его глазах начали вводить себя в состояние бешеной апоплексии. Гимны и катехизисы срывались с потрескавшихся и кровоточащих губ. По изломанной земле разнеслись праведные вопли. Капитан вздрогнул, когда они снова принялись хлестать себя шипастыми цепями и крючковатыми плетками до крови. Казалось, они разорвут друг друга прежде, чем бросятся на врага. Внезапно жрец возопил: «Вперёд, во имя высшей славы Терры! Лишь в смерти закончиться долг!» С пронзительным и полным преданности воплем фанатики выпрыгнули из траншеи и понеслись по ничейной земле. В их атаке не было дисциплины: маленькие толпы правоверных собирались на бегу вокруг рваных флагов с эмблемой черепа Экклезиархии. Мгновения спустя капитан услышал треск мелкокалиберного огня и глухие раскаты полевой артиллерии. Грумман обернулся к вокс-оператору: «Пока враг отвлечён, мы можем двигаться вперёд. Приказываю начать атаку». Он выхватил длинный тяжёлый меч, огляделся и увидел по обе стороны траншеи множество готовых к бою гвардейцев в красной униформе. Он промаршировал к стремянке, поставил сапог на ступень и закричал: «За мной! Вперёд!» Капитан взобрался наверх и побежал; за ним из траншеи раздался нарастающий рёв высвобожденного страха и гнева ринувшихся в атаку солдат 88-го полка.

Впереди был только дым, освещённый изнутри вспышками взрывов, рассекаемый летящими пулями и лазерными разрядами. Впереди раздавались вопли боли, перемешанные с полными праведной ярости криками. Нечто пролетело мимо щеки Груммана; он моргнул, увидев по обе стороны падающих людей. Из дыма с рёвом полетели крупнокалиберные снаряды, в багровых фонтанах крови и облаках поднятой грязи разбрасывавшие солдат. Со смертоносной методичностью разрывы приближались к ощутившему близость гибели капитану. Время словно замедлилось, пока разрывы с пугающей непреклонностью приближались... Затем раздался пронзительный рёв, и обстрел внезапно прекратился. Порыв ветра унёс дым, и Грумман увидел сложенное из мешков с песком орудийное гнездо меньше чем в двадцати метрах, чей расчёт в клочья разрывал обмотанный цепями фанатик окровавленным эвисцератором. Зубастое лезвие вздымалось и падало, пока смертельно раненный человек продолжал вырезать всех вокруг. Сотни фанатиков были уже мертвы, но их пыл не угасал. Они прыгали в траншеи, выкрикивая в лицо врагам слова Имперского Кредо и убивая еретиков. Солдаты Груммана стреляли на бегу от бедра, но было сложно различить врагов и союзников, настолько смешались еретики и фанатики, вырывающие бьющееся сердце вражеской обороны.

Грумман достиг края траншеи и вскочил на дощатый настил в поисках противника. Траншея превратилась в скотобойню, заваленную выпотрошенными телами и оторванными у живых людей руками. Невероятно, но безумные фанатики, которым предназначалась лишь роль отвлекающего пушечного мяса, смогли захватить траншею. Более того, они до сих пор вырезали себе путь в глубину укреплений, улюлюкая гимновые восхваления Императора и Святой Терры. Перед Грумманом на земле лежал жрец, который вёл фанатиков на битву. Его спина была прижата к стене траншеи; липкие от крови руки прижимали к смертельной ране в животе, удерживая кишки. Капитан встал на колени рядом с ним, решив не звать на помощь медика. Не надо было обладать особенными познаниями в анатомии, чтобы понять: жрец уже не жилец. Умирающий посмотрел в глаза Груммана. «Открыт ли путь к истинной праведности для идущего правоверного?» Наконец понявший язык местных жителей капитан ответил: «Да, путь открыт. Один человек с верой может восторжествовать над легионами неверующих. Перед бессчётными миллиардами правоверных не устоит ничего». Жрец слабо улыбнулся: «Ты процитировал писания Себастьяна Тора». Грумман пожал плечами: «Я знаю только их». Жрец плотно сжал руку капитана: «Император приготовил путь для правоверных, и ты сядешь одесную Его, когда исполнишь своё предназначение». Глаза жреца закатились, а молодому гудрунцу осталось только наблюдать, как из правоверного утекает жизнь.

Что именно произошло после битвы, архивы умалчивают. Возможно, пророчество умирающего жреца, в котором люди обычно слышат лишь бред, стало для Раума Груммана чем-то большим. Возможно, лорд-инквизитор Гесслен, наблюдавший за ходом бойни со своего командного пункта, заметил, как капитан без колебаний процитировал фразу из Кредо, чтобы утешить фанатика. Встать рядом с умирающим, замарать колени в крови и грязи, проговорить верные слова — в этом было больше имперской политики, чем в любом докладе. Инквизиция охотится за такими людьми: способными сохранять холодный рассудок среди религиозного безумия и при этом говорить на языке этого безумия. Молодой капитан, выживший в атаке, где погибло полное отделение фанатиков, мог бы продолжить командовать полком и умереть в окопах. Вместо этого он исчез из списков офицеров 88-го Гудрунского стрелкового и появился в коридорах власти Ордо Еретикус. Пророчество жреца сбылось: он пошёл по пути, ведущему одесную Императора, — по пути инквизитора, который приносит спасение через огонь и сталь.

К моменту, когда Грегор Эйзенхорн собрал тайный совет, чтобы обсудить угрозу, которую представлял Квиксос, Грумман уже был инквизитором с безупречной репутацией. Эйзенхорн не узнал его — в том смысле, что никогда не встречал прежде, хотя знал по имени. Фишиг представил его: «Инквизитор Раум Грумман». Высокий, самоуверенный мужчина, в коричневой армированной кожаной куртке под длинным синим плащом из кавалерийского твила. Серебряная инсигния прикреплена слева на груди. Круглая голова выбрита, но фиолетовые всполохи глаз выдавали кадианскую кровь. Грумман с кратким поклоном принял протянутую руку Эйзенхорна и передал извинения леди Невы: она принимает послание, скорбит о невозможности присоединиться и лично просила Груммана занять её место и служить Эйзенхорну так же, как служил ей. Эйзенхорн предупредил, что прилететь лишь по просьбе начальницы — недостаточно. Кадианец улыбнулся: «Можете не беспокоиться. Смею вас заверить, я тщательно разобрался в проблеме вместе с самой Нев и вашим человеком, Фишигом. Я не питаю иллюзий насчёт опасности того, ради чего мы собрались, и того, чтобы находиться рядом с вами. Учитывая полученные доказательства, я в любом случае должен присутствовать здесь».

В зале разрушенного замка, где ветер жалобно выл в руинах, за столом собрались представители трёх Ордосов. Коммодус Вок принадлежал к Ордо Маллеус; Эйзенхорн и Массимо Риччи — к Ордо Ксенос; Грумман и Титус Эндор — к Ордо Еретикус. За исключением Груммана, все они входили в Ордена Инквизитории Геликана. Эндор, известный своей скромностью, не выставлял инсигнию напоказ. Грумман, напротив, носил серебряный знак открыто. Два часа Эйзенхорн раскрывал всё, что знает о Квиксосе, дополняя прежние послания деталями и отвечая на вопросы. Вок и Риччи задавали множество вопросов, требовали пояснений по малейшим деталям. Эндор казался удовлетворённым и почти не говорил. Грумман также в основном молчал. Это молчание было не пассивностью, а манерой человека, привыкшего сначала собрать информацию, потом вынести приговор. Когда перерыв прервал разговор, Фишиг вышел с Эйзенхорном подышать ночным воздухом и сообщил, что дела у Невы плохи; Грумман остался в тени. Его голос звучал редко, но те, кто его слышал, запоминали. Леди Нев, отправляя его, знала: если дело дойдёт до огня, Грумман возьмёт оружие. Если дойдёт до допроса — задаст правильный вопрос. Если дойдёт до ереси — процитирует писания так, что это прозвучит как приговор.

Архивисты Орикана не раз спорили, не являются ли капитан Грумман и инквизитор Раум Грумман разными людьми, которых свёл случай. Доводы в пользу разделения: разное происхождение — Кадия против Гудруна; разный род войск — гвардия против Инквизиции; разное время — рассказ о капитане мог происходить задолго до встречи Эйзенхорна. Доводы в пользу единства: бритоголовость; отсутствие каких-либо дополнительных имён в обоих случаях; характер — одинаково сдержанный, циничный и набожный; наконец, пророчество жреца, которое прямо обещает Грумману место одесную Императора. Я, Орикан, предпочитаю считать, что это один человек. Вселенная не так часто дарит нам такие красивые совпадения. Но если я ошибаюсь, прошу учесть: я не первый и не последний, кто ошибается.

Дальнейшая судьба Раума Груммана теряется в тумане войны. Одни хроники утверждают, что он продолжил службу в свите леди Невы. Другие — отправился на подавление новых очагов ереси. Третьи — погиб в схватке с силами Квиксоса, хотя подтверждений нет. В любом случае он был из тех, кто не оставляет после себя биографии, а оставляет пепелище. Что мы знаем твёрдо? Грумман пересёк границу между теми, кто стреляет, и теми, кто приказывает стрелять. Он был в атаке, когда по нему стреляли из всего, что могло стрелять. Он стоял на коленях перед умирающим, зная, что его фраза станет последним утешением. Он смотрел, как безумцы выигрывают войну, которую их послали проиграть. И он взял эту горькую мудрость с собой в Инквизицию. Тот, кто выжил среди фанатиков Церкви Мортифицированных и не утратил рассудок, способен на многое. Возможно, даже на то, чтобы стать легендой, о которой спорят переписчики, путающие миры и звания.