Принц Ириэль

Принц Ириэль не был рождён принцем — точнее, он был рождён в мире, где слово «принц» давно утратило тёплый привкус власти и превратилось в сухую графу долга. Иянден, мир-корабль, который имперские писцы со свойственной им небрежностью зовут то Йанденом, то «обиталищем ксеносов», значится в архивах как один из великих искусственных миров Аэльдари. Но для тех, кто умеет читать между строк кодексов, Иянден — это не просто корабль и не просто город. Это мавзолей, подвешенный между звёздами: его корпуса-хребты тянутся на тысячи километров, его залы — некрополи, а величайшая армия мира состоит из мёртвых. Ириэль — плоть от плоти этого мавзолея, его блудный сын, его воскрешённый король.

История Ириэля начинается задолго до того, как галактика услышала рёв флота-улья Кракен. Он родился в знатном роду Ияндена, в династии, которая ведёт свою линию ещё с тех времён, когда Аэльдари правили звёздами, а Слаанеш спала в колыбели варпа. Мальчик рос в мире, где искусство, война и псайкерские дисциплины были не развлечениями, а гранями Пути — того самого бесконечного лабиринта самоконтроля, который не даёт эльдарской душе сорваться в бездну. Как многие его сверстники, Ириэль вступил на Путь Воина. Он постигал дисциплину аспектных храмов, учился пронзать время взглядом провидца и направлять свою психическую мощь в кристаллические лезвия. Он мог бы стать великим автархом уже тогда, но мир-корабль, пропитанный сожалением и культом предков, оказался для него клеткой. Однажды Ириэль покинул Иянден. Не как дезертир, а как изгой — последователь Пути Изгоя, который в глазах Аэльдари почти равен смерти.

Путь Изгоя — это не просто странствие. Это отказ от общины, от мира-корабля, от камней душ, в которых хранится эльдарская бессмертная суть. Изгои Аэльдари скитаются по галактике на лёгких кораблях, становятся корсарами, торговцами, убийцами, иногда — героями чужих войн. Они балансируют на лезвии, потому что без дисциплины Пути их психика становится лакомой добычей для демонов; Слаанеш, жаждущая эльдарские души, чует изгоев издалека, как чует запах свежей крови. Ириэль не был исключением. Он собрал вокруг себя экипаж из таких же бродяг и авантюристов, командовал кораблём, что резал пространство по Паутине и неведомым эльдарским тропам, и получил негласный титул «принца корсаров» — дань его крови и дерзости. Говорят, за время своего изгнания он повидал больше чудес и ужасов, чем иные миры-корабли видят за тысячелетия: он охотился на тварей в руинах доимперских цивилизаций, уходил от кораблей Хаоса, торговался с контрабандистами в Внешних Тьмах и не раз смотрел в глаза демоническим сущностям. Но все эти годы нить судьбы тянула его обратно — не на Иянден, а к его тени. Пророчества, прочитанные в чужих рунах и трещинах варп-камней, были однообразны: великое пожирание идёт с востока, и мир, где покоятся души его предков, стоит на пути.

Тираниды в те годы были уже не новостью для галактики, но чаще всего — далёкой новостью. Флот-улей Бегемот разбился о Макрагг, и вдова Империума выдохнула. Но из бездны межгалактического пространства уже полз второй рой — Кракен. Его щупальца протянулись через восточные пределы, пожирая миры с чудовищной скоростью. Ичар IV стал братской могилой имперской обороны; гвардейские полки исчезали в течение недель, а планета превратилась в пустырь из переваренной биомассы. Империум, как всегда, сначала отрицал масштаб угрозы, потом запаниковал, потом попытался жечь миры — и всё это лишь подкармливало рой. Но настоящая цель Кракена, как позже стало ясно из расшифровок уцелевших варп-эх, была не в людях. Рой чуял богатую добычу: мир-корабли Аэльдари, плавающие в Паутине и на её окраинах. Иянден, огромный, древний, ослабленный вековой гордыней, оказался самым лакомым куском.

Даже сейчас, когда архивариусы Империума пытаются описать ту битву, их записи похожи на бред умирающего. Кракен обрушился на Иянден не как армия, а как шторм, собранный из множества сознаний Разума Улья. Тираниды высаживались на корпуса мира-корабля тысячами, проедали бронированные обшивки, пили энергетические реки, жрали кость-призрак и камни душ. Защитников Ияндена — и без того немногочисленных, ибо эльдарские миры-корабли не отличаются плодовитостью — быстро смяли. Аватар Кхейна, пробуждённый из огненного сердца мира в отчаянной попытке переломить ход битвы, пал: тираниды разорвали его на части, ибо создание, в котором горит ярость бога войны, для Разума Улья — просто ещё один источник биомассы. Провидицы и провидцы Ияндена один за другим теряли связь с рунами судьбы: Тень в варпе, что несёт с собой рой, гасила их дары, оставляя слепыми. Казалось, мир-корабль обречён. Духи мёртвых уже выходили из камней-душ без приказа, вставая в ряды призрачных воинов — безликие конструкции из кости-призрака, ведомые воспоминаниями о когда-то живших эльдарах. Это была армия призраков против пожирающей биомассы: мёртвые, сопротивляющиеся забвению. Но даже они не могли сдержать улей.

И тогда на орбите Ияндена появились корабли, не нёсшие на борту знаков ни одного из известных миров-кораблей. Пиратские силуэты, украшенные скупой корсарской вязью, — это был флот Ириэля. Изгой, принц безземельный, вернулся домой. Некоторые говорят, что он пришёл на зов камней предков; другие — что его корабли просто искали укрытие от шторма и наткнулись на улей. Но те, кто знает эльдарскую душу, понимают: пророчество тянуло его сюда с того самого дня, когда он покинул Иянден. Ириэль высадился на горящий мир-корабль, пробиваясь к сердцу обороны через коридоры, кишащие телами тиранидов. В руках он нёс древнее копьё — оружие, которое, по слухам, было выковано ещё до Падения, в тех легендарных кузницах, что теперь зовутся именами Ваула. Это копьё не значилось в реестрах Кузницы Ваула Ияндена; оно принадлежало его роду, переходя от одного изгоя к другому, и ждало часа, когда мир окажется на краю гибели. Ириэль не называл его вслух, и в хрониках оно осталось просто «Копьём Ириэля», но те, кто видел его в бою, говорили, что клинок поёт в варпе голосами всех, кто когда-либо держал его.

С возвращением Ириэля оборона Ияндена обрела то, чего ей так не хватало: не дополнительную мощь, а волю. Автархи, уцелевшие в первых волнах атак, признали в нём вождя. Призрачные воины, доселе действовавшие как безликие отражения, начали двигаться с единым ритмом, словно через это древнее копьё Ириэль связал себя с душами предков. Каждая его команда была точна, каждый удар — выверен. Он не тратил силы на героические поединки с био-титанами, он вёл армию призраков, как шахматист ведёт фигуры, — жертвуя, переставляя, зажимая улей в ловушки, выстроенные из обломков собственного мира. Тираниды, привыкшие к панике и хаосу, столкнулись с холодным интеллектом, который не ломается даже в тени варпа. Ириэль знал: победить рой в прямом столкновении невозможно, Кракен может бросить на Иянден ещё миллионы тел. Нужно было заставить улей отступить, и единственный способ — нанести удары по нервным узлам роя, по плазматам и тиранам с такой яростью, чтобы Разум Улья посчитал этот мир нестоящим затрат.

Битва длилась дни, а возможно, недели — время в варп-тенях течёт криво. Мир-корабль горел, его внешние обшивки были содраны до кости-призрака, инфраструктура Ияндена превратилась в лабиринт трупов и хитина. Империум, узнав о вторжении Кракена на Иянден, вероятно, вздохнул с облегчением: пусть ксеносы и улей жрут друг друга. Но эльдары под командованием Ириэля каждый час удерживали рой, пока призрачные воины и оставшиеся в живых аспектники наносили точечные удары. Аватар Кхейна был мёртв, но его смерть не оказалась напрасной: она задержала улей на нужные часы. В решающий момент Ириэль собрал остатки воинов и вёл их в атаку на один из главных узлов биомассы, где тиран улья управлял местными силами. Копьё, в его руках, пробило хитиновую броню, и когда тиран пал, психический импульс пошёл по Тени в варпе, дезорганизовав ряды тиранидов. Рой дрогнул. Впервые за всё вторжение Кракен отступил, переключившись на более лёгкие цели, а Иянден остался — искалеченный, но живой.

Цена победы была чудовищной. Большая часть населения Ияндена погибла; выжили лишь те, кто успел укрыться в глубинных залах или сражался в рядах призрачных воинов. Войско, что защищало мир-корабль, теперь почти на две трети состояло из духов — мёртвые защищали живых. Сам Иянден получил изуродованные корпуса, уничтоженные оружейные батареи и шрамы на камнях душ, которые уже никогда не заживут. Однако мир не пал. И когда последние тиранидские биосудна ушли в варп, хроники Ияндена зафиксировали имя спасителя: Принц Ириэль, изгой, вернувшийся в час нужды. Не боевые подвиги и не магия древнего копья сделали его правителем — это сделало признание остатков расы, которая увидела в нём автарха не по титулу, а по сути. С тех пор Ириэль остался на Иянден, приняв на себя бремя принца: он больше не был свободен, не был изгоем, не мог уплыть в очередную корсарскую авантюру. Теперь его кораблём стал разбитый мир-корабль, его командой — армия мёртвых и горстка живых. И это, пожалуй, самая жестокая часть его истории: бегство от долга длилось десятилетия, но долг догнал его и надел корону.

В галактике, где Империум молится на того, кто сидит на Золотом Троне, история Принца Ириэля звучит как ересь: ксенос, спасший свой мир не молитвами, а сталью. Но для тех, кто понимает Аэльдари, Ириэль — символ того, что раса, стоящая на грани вымирания, всё ещё способна на отчаянное величие. Его копьё осталось при нём; призрачные воины Ияндена под его командованием по-прежнему маршируют сквозь холодные залы, а сам принц, по слухам, балансирует на грани экзарха: поскольку он прошёл свой собственный варп-путь, минуя аспектные храмы, ему грозит стать Инкарни — воплощением одержимости войной. Но пока он держит в руках копьё и смотрит на звёзды, где всё ещё бродят щупальца Кракена, он остаётся живым напоминанием всем эльдарским мирам: нельзя спастись бегством. Боги умерли, империя пала, Слаанеш пьёт эльдарские души, но Ириэль, чья душа чуть не потерялась среди корсарских степей, вернулся. И если его имя когда-нибудь дойдёт до Империума и станет очередным «ксеносским злодеянием», пусть архивариусы запомнят: этот ксенос сделал то, что не смогли сделать многие миры Империума во время вторжения Кракена, — он выжил и заставил улей отступить.

Иянден теперь почти не покидает свою траекторию. Он — поминальный корабль, склеп и крепость одновременно. На его борту живут, если это слово применимо к эльдарам, чудом уцелевшие роды, а большая часть палуб занята врайтгардами — призрачными стражами, что молча стоят вдоль коридоров. Ириэль, обходя дозором свой мёртвый дворец, каждый раз видит лица тех, кого не смог спасти. Он мог бы уйти, снова стать корсаром, бросить этот разбитый мир, но принц изгой уже не изгой. Его история известна в Паутине; арлекины Цегораха поют о нём странные баллады, а провидцы Ультве называют его «тем, кто принял корону из рук смерти». И если когда-нибудь флот-улей вернётся, Ириэль будет ждать его — не как победитель, а как человек, который однажды уже посмотрел в бездну и не отвернулся. Именно за это его стоит помнить: из всех чудес, что рождает умирающая раса, возвращение одного беглеца к своему мёртвому дому — самое тихое и самое громкое чудо.