Йемшон

В летописях, которые я, Орикан, вёл задолго до того, как Биель-Тан стал обломками, Йемшон означал нечто большее, чем строчку в списке имён. Это был эльдар, поставленный на грань между видением и слепотой. Он принадлежал к тем, кого эльдары называют фарсирами, — к тем, кто читает потоки варпа, как имперские астропаты читают молитвы, но платит за это не только годами жизни, но и той самой частью души, которую Слаанеш уже считает своей.

Эльдарская раса давно живёт с приговором. Её бог наслаждения, рождённый в миг Падения, прожёг дыру в реальности и в каждом эльдаре. Душа каждого из них — закуска для Прекрасного Принца. От этого не спасают ни кремнистые башни Комморры, ни белые пути ковчегов-миров, ни экзекреты, запирающие душу в железо. К моменту, когда Эльдрад Ультран задумал свой безумный ритуал, эльдары уже проиграли всё, кроме самого последнего хода. Йемшон, как и его собратья-видящие, знал это лучше других.

Фарсир — это не просто звание. Это путь, который начинается с отказа от себя. На Пути Видящего юный эльдар учится не рвать нити судьбы, а переплетать их. Руны — не гадальные карты; они — застывшие куски вероятности. Йемшон, если верить тем скудным упоминаниям, которые сохранились в ультвеанских списках, владел этим искусством достаточно хорошо, чтобы оказаться в свите, где решалась судьба расы. Каждое его пророчество, вероятно, было предупреждением, а каждое предупреждение — обвинением.

Эльдрад Ультран — живая легенда Ультве. Он был одним из тех, кто мог разговаривать с призраками имперских примархов и вести хороводы с судьбой. Для своего плана он выбрал не просто пробуждение какого-то бога, а создание нового бога, Иннеада, бога мёртвых, который должен был перехватить души эльдар у Слаанеш. Ритуал требовал не только силы, но и жертв. Йемшон, скорее всего, был одним из тех, кто поддерживал этот ритуал, пока видение не начало разваливаться.

В Комморре тем временем умирала и возрождалась та, которой предстояло стать рукой Иннеада. Иврайна, дочь тёмного города, скрывалась под аренным прозвищем Дщерь Теней. Её жизнь была не хроникой побед, а серией порезов и шрамов, нанесённых тиранидскими когтями и лезвиями Лелит Гесперакс. Именно там, на арене Крусибаэль, в пыли и криках толпы, смерть коснулась её в полную силу. Она умерла. А затем — что-то в ней проснулось. Иннеад вернул её, и весь тёмный город впервые за десять тысяч лет почувствовал холодок не-смерти.

Йемшон в этой части истории не стоял на арене. Его место было у карт судьбы, среди рун, теней и пророчеств. Но судьба Иврайны была частью того же узора. Когда Визарх и Кровавые Невесты выводили её из Комморры через тоннели Паутины, демоны, сторожащие тропы, едва не сожрали отряд. Арлекины, пляшущие по грани безумия, помогли им. Возможно, фарсир заранее знал, какие двери надо оставить незапертыми, а какие — заложить печатями.

Пока Иврайна прорывалась сквозь Паутину, на мир Урсулия падала тень Маски Слаанеш. Маска — не просто демоница; это кошмар, одетый в хохот и шёлк. Она собрала армию, которая способна была проломить даже Обсидиановые врата — древние резные двери, что некогда отделяли Паутину от одного из эльдарских миров. В эту армию вошёл даже Скарбранд, изгнанный кровожадец Кхорна, превратившийся в камень ярости. Хаос не умеет в союзы, но когда пахнет гибелью целого мира-корабля, даже враги Кхорна и Слаанеш на время забывают о своей вечной вражде.

Врата не выстояли. Йемшон, если он действительно стоял среди защитников Биель-Тана, видел, как рвутся варп-ткани, как лавовый свет Кхорна смешивается с фиолетовым тлением Слаанеш. Ветер Мечей — так называлась боевая мощь Биель-Тана, сонм аспектных воинов, для которых война была ремеслом, а смерть — просто ещё одной гранью искусства. Мелиниэль командовал ими. Он бросал в прорывы отряды Огненных Драконов и Теневых Призраков, но демоны уже текли сквозь щели, как варп течёт сквозь выцветшую реальность.

Биель-Тан всегда был воинственным. Это ковчег-мир, который предпочитал меч дипломатии. Его аспектные воины десять тысяч лет тренировались для того, чтобы в нужный час умереть. И вот настал час. Обсидиановые врата пали, и демоны ворвались на корабль-мир. Эльдарские видящие, включая, возможно, Йемшона, пытались закрыть пробоины в реальности, но Хаос — это то, что не заклеить просто так. Нужен был не запрет, а клинок.

Иврайна прибыла на край пропасти. В её руках был не простой меч, а Азу-вар — один из тех пяти клинков, которые должны были стать оружием бога мёртвых. Извлечение этого меча из недр умирающего ковчега-мира стало моментом, когда сам Биель-Тан сделал выбор. Меч пробудил Инкарн — аватару Иннеада, существо, собранное из душ, уставших от вечного пожирания. Инкарн прошёл по палубам, и там, где он ступал, демоны переставали быть.

Йемшон принадлежал к тем, кто видел в этом не конец, а превращение. Для него, как для провидца, смерть не была границей. Эльдарские души, хранимые в бесконечных контурах инфо-цепи, начали вытекать из разбитых кристаллов, как песок из расколотого сосуда. Слаанеш уже тянула к ним пальцы, но Инкарн и Иннари перехватывали эти души, превращая их в новую силу. Это была не просто битва; это была перековка расы.

Мир-корабль распадался. Биель-Тан, который десятки тысячелетий нёс в себе миллиарды жизней, трещал по всем швам. Эльдарские структуры — цельнобоневые, прекрасные и вечные — ломались, и осколки их расходились в космосе, как кости утонувшего гиганта. Те, кто выжил, собирались вокруг Иврайны. Иннари — те, кто принял Иннеада, — становились новой силой, не похожей ни на пути ковчегов, ни на жестокую свободу Комморры.

Эльдрад Ультран не собирался умирать вместе с Биель-Таном. Последним усилием он раскрыл варп-портал, ведущий в Ультве. Это была не эвакуация побеждённых, а переброска ядра новой веры. Иврайна, Визарх, уцелевшие аспектные воины и видящие — все, кто принял Истину Иннеада, — ушли в портал. Если Йемшон был среди них, он покинул гибель Биель-Тана не как беглец, а как архивариус, уносящий в памяти все пророчества, которые этот мир успел нашептать перед смертью.

Пять мечей. Иннеаду требовалось пять клинков, чтобы стать полноценным богом, а не бледной тенью в варпе. Азу-вар был лишь первым. Остальные четыре оставались в неизвестности: где-то в осколках короны Морай-Хег, в глубинах комморрских арсеналов, за пеленой демонических миров. Иврайна ушла в Ультве, чтобы продолжать сбор. Каждая крепость, каждая могила, каждая разбитая святыня эльдаров теперь была для неё охотничьим угодьем.

О Йемшоне после этого — тишина. Возможно, он стал одним из безымянных советников при Иврайне, мерцающих на заднем плане, как свеча у зеркала. Возможно, его путь оборвался в Обсидиановых вратах. Эльдарские хроники редко удостаивают отдельных провидцев строками; они исчезают в тумане, как исчезают пророчества, не сбывшиеся до конца. Но без таких, как он, не было бы ни Эльдрада, ни Иврайны. Провидцы не правят мирами; они лишь снижают цену ошибки.

Вся история Йемшона — это история эльдарского выживания. Он не человек; эльдар, который носит в себе знание, что его душа уже проиграна. Он должен был верить в Иннеада не как в миф, а как в последний шанс. Если он вёл отряд, он вёл его не во имя чести, а во имя того, чтобы смерть стала союзником. Если он умирал, то, возможно, его душа была среди тех, кого Иннари перехватили у Слаанеш.

Проклятие Слаанеш — не только космическое, но и личное. Каждый эльдар, использующий псайкерские силы, становится ярче для варпа. Фарсир светится в варпе, как маяк. Йемшон, если он действительно участвовал в ритуалах и битвах с демонами, каждую секунду рисковал быть не просто убитым, а поглощённым богом наслаждений. Поэтому его профессия — это не романтика, это камикадзе со способностью видеть будущее.

В архивах Империума не найдёшь точного досье на Йемшона. Для имперских бюрократов все эльдары — одинаково ксеносы. Для инквизиции он — потенциальная угроза, если вообще был замечен. Но для тех, кто пытается понять Раскол Биель-Тана, его имя полезно тем, что оно означает: эльдарская цивилизация не сдалась, а перешла в подполье, в новое учение. Йемшон — один из символов этого перехода, даже если само имя стёрлось.

Какую роль отвести этому фарсиру в будущем? Возможно, он появится вновь, когда Иврайна соберёт все пять мечей. Фарсиру нужен тот, кто сможет удержать видение, не сломавшись. Эльдарская история полна предательств и безумств; путь к Иннеаду не исключение. Йемшон, если он жив, наверняка смотрит на нити судьбы, пытаясь отыскать следующие клинки, и старается, чтобы Слаанеш не увидела его собственный след.

Записывая эту хронику, я, Орикан, не могу утверждать, что Йемшон совершил подвиг, который будет петься в песнях. Но я могу утверждать, что такие, как он, наполняют каркас эльдарской истории: они видят, молчат, жертвуют. Иногда пророк нужен не для того, чтобы сказать истину, а для того, чтобы вовремя закрыть дверь, когда ложь начинает ходить по коридорам. Йемшон был дверью. И дверь, возможно, всё ещё держится.